ФОРУМ

"Со-Творение Земли"

ГУРДЖИЕВ ГЕОРГИЙ ИВАНОВИЧ

ГУРДЖИЕВ ГЕОРГИЙ ИВАНОВИЧ

Сообщение РАМОНА-ДАЭРА » 30 дек 2017, 14:42

В поисках древнего знания. Дневник Гурджиева. Тайные знания Гурджиева

Гурджиев.jpg

Оригинальный мыслитель, русский мистик Георгий Иванович Гурджиев, широко известный на Западе и практически забытый до последнего времени в России, поистине считается одной из самых необычных и загадочных фигур ХХ столетия. Необычайно одарённый и талантливый человек, неутомимый исследователь области чудесного, блестящий оратор, взрывающий аудиторию силой своих слов, поразительно тонкий психолог, великий мистификатор – вот лишь некоторые грани его натуры. Гурджиев умер в 1949 году, но оставил после себя настолько глубокое и сильное впечатление, что до сих пор привлекает внимание социологов, историков, религиоведов, не говоря уже о его последователях и почитателях, рассеянных по всему миру. Волна публикаций, книг и статей о нём и его учении не спадает.
:
Наследие Гурджиева также многогранно, как и его окутанная тайнами личность. Помимо литературных и музыкальных произведений оно включает священные танцы и упражнения, разработанные самим Гурджиевым и собранные им на Востоке.

Область чудесного, необъяснимого, таинственного неудержимо влекла Гурджиева. Он целиком сосредоточился на изучении необычных явлений, предприняв интенсивные поиски осколков древнего эзотерического (тайного) знания и людей, обладающих этим знанием.

В 1895 году Гурджиев стал одним из руководителем группы «Искатели Истины», целью которой было исследование всего сверхъестественного.

В поисках древних знаний искатели Истины (среди них были и женщины) по одному или по двое отправлялись в самые отдалённые уголки Азии. Они странствовали как паломники, знакомясь с древними письменными источниками и устной традицией, проходили обучение в монастырях, вступали в тайные братства, собирая по крупицам древние знания. Во время таких экспедиций, которые небезопасны даже в наше время, некоторые члены группы столкнулись с большими трудностями. Одни из них погибли, другие отказались от работы.

Г.И.Гурджиев путешествовал по Востоку около десяти лет и прошёл через множество суровых испытаний и невзгод. Из его последующих лекций и книг, из рассказов учеников известно, что он побывал в Афганистане, Персии, Туркестане, Индии, Тибете, Египте и других странах Ближнего и Дальнего Востока. «О школах, о том, где он нашёл знание, которым, без сомнения, обладал сам, он говорил мало и всегда как-то вскользь, — писал позже один из последователей Гурджиева. – Он упоминал тибетские монастыри…гору Афон, школы суфиев в Персии, Бухаре и Восточном Туркестане, а также дервишей различных орденов».

Из долгих лет учения и странствий Гурджиев вынес цельную систему представлений о подлинном предназначении человека, глубинных законах бытия и сферы чудесного, приобрёл прекрасное знание человеческой природы. Он не только многое узнал в эти годы исканий, но и многому научился. Тонко чувствуя переживания людей, он легко проникал в их мысли, развил свой целительский дар, был способен справиться с любой работой. Георгий Иванович Гурджиев мог, например, починить любую вещь, умел ткать ковры, настраивать музыкальные инструменты, реставрировать картины, вышивать. Это не раз выручало во время скитаний: когда Гурджиев испытывал нужду, он открывал свою «универсальную передвижную мастерскую» — и от заказчиков не было отбоя.

В 2005 году в московском книжном издательстве «АСТ – ПРЕСС КНИГА» вышла в свет книга русского писателя, журналиста, сценариста и переводчика Игоря Александровича Минутко (1931 – 2017) под названием «Георгий Гурджиев. Русский лама» в серии «Историческое расследование». В ней автор повествует о совершенно фантастической истории, ссылаясь на дневниковые записи самого Георгия Ивановича Гурджиева, который в своё время побывал в загадочной и таинственной Шамбале и оттуда достал камень с трона Чингисхана товарищу Сталину, сделав тем самым И.В.Сталина вождём всех времён и народов без всякого преувеличения.

В среде последователей Гурджиева отрицается наличие самого дневника Г.И.Гурджиева как такового. Все как один сговорившись утверждают, что после себя Гурджиев не оставил дневниковых записей. Однако когда читаешь его автобиографическую книгу «Встречи с замечательными людьми», складывается впечатление, что он её писал всё же на основании какого то дневника или дневникового материала (записей). В 2007 году также вышел в России документальный фильм режиссёра и сценариста Мартироса Фаносяна под названием «Я – Гурджиев. Я – не умру», где в конце фильма, где идёт речь о смерти Гурджиева, в постскриптуме, перед финальными титрами, говориться о том, что: «разведки крупных держав начали кровавую охоту за последними дневниками Георгия Ивановича. Чем это закончилось?..Закончилось ли?..»

В любом случае, есть все основания предполагать, что дневник Гурджиева мог существовать в реальности, о котором могли даже не знать его ученики и близкие ему люди. В мае месяце 2017 года умер Игорь Минутко, который мог бы пролить свет по поводу дневника Гурджиева, но увы,он эту тайну унёс с собой в могилу. Тем не менее, давайте предоставим слово самому маэстро Гурджиеву, а читатель сам разберётся на сколько правдива вся эта история и насколько она имела место быть в реальности.

«Я точно помню, когла ЭТО случилось со мной. Вернее — место на земле, где ЭТО случилось. А возраст?.. Сейчас мне кажется, что в ту пору уже осталось позади детство. Я подросток, мне тринадцать или четырнадцать лет. Мы жили в Александрополе, в Армении, обретшей благодаря последней большой русско-турецкой войне недолгую независимость, отделившись наконец от ненавистной Турции. В Александрополь был переименован турецкий город Гюмри. Там я родился в 1879 году.

Мой отец происходил из греческой семьи, предки которой эмигрировали из Византии. Отец… Незабвенный отец, мой первый и Главный Учитель на пути, который в конце концов я избрал для себя. В течение достаточно долгой жизни он сменил много разных профессий: надо было содержать большую семью. Но было у Ивана Гурджиева (своё имя он получил от русских после того, как Российская империя поглотила все народы Кавказа и Закавказья, и Армению в том числе) еще одно призвание на земле. Я рискну сейчас сказать — высокое призвание, ниспосланное ему Творцом всего сущего: он был ашугом, то есть изустным поэтом и рассказчиком, и под именем Адаш отца знали жители многих стран Закавказья и Малой Азии.

На состязания ашугов — во время праздников или больших базаров, при стечении огромных толп народа — съезжались сказатели и поэты разных стран: из Персии, Турции, с Кавказа, из Туркестана (там их звали акынами). Неизменным участником этих словесных поединков был мой отец. Трижды он брал меня на эти состязания, и я стал свидетелем их в Турции, в городе Ван, в небольшом городке Сабатон, недалеко от Карса, и в Карабахе, в городе Ханкенды.

Это произошло со мной в Ханкенды. Был какой-то большой праздник. Помню: лето, зной, пыльная городская площадь, окружённая кофейнями, шашлычными, чайными; терпкие запахи жареной баранины, чая и кофе перемешивались с ароматами разрезанных дынь, жареных орехов, свежей зелени, груш, яблок, переспелого винограда — всё это в несметном количестве продавалось с лотков. Толчея, разноязычный говор, пестрота одежд, крики ишаков, ржание лошадей… Помню: над клокочущим, бурлящим страстями торжищем возвышался двугорбый верблюд, невозмутимо, методично пережёвывавший свою жвачку, и нечто вечное, данное человечеству навсегда, видится мне в его надменно-философской физиономии.

Вдруг всё разом смолкло, и вот уже все головы повёрнуты к центру плошали, где вплотную сдвинуты две арбы, на них положен большой и яркий ковёр — начинается соревнование ашугов, и первым на ковер ступает мой отец… Я сейчас не помню, кто победил на том состязании, потому что был захвачен, потрясён тем, в чём соревновались ашуги: это была тема жизни и смерти, судьбы и смысла нашего прихода в этот прекрасный, трагический, непостижимый мир.

Странно… Сейчас, по прошествии нескольких десятилетий, я помню, о чём они пели и рассказывали — и спорили! А образов, сюжетов память не сохранила. Но потрясение услышанным, состояние души я и сейчас словно переживаю заново. Наверно, потому, что я первый раз в жизни задумался об этом, и главное — ночью было продолжение.

Мы с отцом сняли комнату в ночлежном доме не в самом Ханкенды, а в каком-то горном селе, которое как бы нависало над городом,— впрочем, может быть, это была окраина, сейчас не могу вспомнить. Важно другое… В ту ночь мне не спалось, новые чувства, мысли, переживания буквально разрывали меня на части, я был переполнен ими: в чём, Владыка Всевышний, в чём смысл человеческой жизни? Терзаемый этими ощущениями, я осторожно поднялся с постели, стараясь не разбудить отца, который спал очень чутко, вышел на террасу и… Наверно, я не найду точных слов, чтобы передать увиденное мною и открывшееся мне.

Терраса именно нависала над Ханкенды, город, словно в чаше, лежал подо мной: мерцали редкие огни, смутно, неопределённо угадывались очертания домов, неясно прорисовывался контур храма (ведь в Карабахе жили в основном армяне, исповедующие христианство), нечто летело ко мне оттуда — может быть, голоса, музыка. Да! Конечно, это была музыка! Но, думаю я сейчас, это была не земная музыка. Или — не только земная… Над Карабахом, над горами, над величественным Кавказом распростёрлась бездна сине-чёрного неба (южная ночь была безлунной), усыпанная мириадами мерцающих живых звёзд. И может быть, оттуда, с небес, в мою разверстую душу и трепещущее сердце проникла эта музыка высших сфер. Непонятный сладостный восторг переполнил меня, я слышал кругом шорох невидимых крыл, и во мне звучало, неоднократно повторялось эхом: есть, есть великий смысл в каждой человеческой жизни. Только надо найти его.

«В путь, в путь! — говорил мне некто мудрый, всезнающий и исполненный любви.— Иди! Ищи! Только вперёд!»-«Да! Да! — откликалась каждая клеточка моего естества.— Я пойду… Я буду искать». Так над ночным Ханкенды открылось мне ЭТО, ставшее смыслом дальнейшей жизни: найти свой путь к постижению смысла человеческого бытия. И, как бы подталкивая меня на поиски своего пути, после поездки с отцом в Карабах одно за другим произошли два события. Вот краткое их описание.

Мы с отцом вернулись в Александрополь, в котором жили. И однажды утром, проснувшись, я почувствовал, услышал в себе этот зов: «В путь! Искать!» Было ясно лишь одно: я, пусть пока ненадолго, должен покинуть свой дом. И обстоятельства тут же пошли мне навстречу. Было время религиозного праздника на горе Джаджур, которую армяне называли Аменамец, и со всей Армении к горе двинулись паломники. Я решил идти с ними, и родители легко отпустили меня в это моё первое самостоятельное путешествие, с которого начались мои странствия по землям Азии и Востока, растянувшиеся на десятилетия.

По каменистой дороге, сначала среди виноградников и полей, засеянных пшеницей и ячменем, потом среди невысоких гор, которые постепенно становились всё круче- и круче, растянулась вереница повозок, запряжённых лошадьми, фургонов, которые влекли чёрные волы, тележек — в них были запряжёны ослики. На вершину горы Джаджур, где в маленькой церкви помещалась чудотворная гробница святого, везли больных, калек, паралитиков, уповая на чудесное их исцеление. Я оказался рядом с повозкой, где двое стариков везли парализованного молодого парня. Постепенно я разговорился с ними и скоро узнал горестную историю этого человека. Забыл его имя, но хорошо помню облик. Это был тридцатилетний красавец, чем-то похожий на Христа, каким Его изображают живописцы. Несчастье обрушилось внезапно: молодой человек был солдатом, а потом вернулся домой — ему предстояла женитьба. И вдруг однажды утром он не смог встать с постели — во время сна у него парализовало всю левую сторону тела. Это случилось шесть лет назад.

Наконец мы достигли подножия святой горы. Здесь паломники оставили свои повозки — предстоял путь пешком, почти четверть версты. Тех, кто не мог идти, несли на носилках. Все, согласно обычаю, поднимались к церкви босыми, многие ползли вверх на коленях. Когда паралитика подняли с повозки, чтобы переложить на носилки, он воспротивился.

— Я сам,— сказал он.

Уговоры не помогли: молодой человек пополз вверх на правом здоровом боку. Это тяжкое, мучительное восхождение продолжалось больше трёх часов. На него было невыносимо смотреть… Но вот наконец цель достигнута — он у дверей церкви. Внезапно полная тишина наступила в храме, служба прервалась. Люди расступались, и тот, которого в те мгновения я любил всем своим существом, прополз по живому коридору, оставляя на каменном полу кровавые пятна. Он достиг цели — из последних сил дотянулся до гробницы святого, поцеловал её и потерял сознание.

Священник, родители калеки и я — мы все вместе пытались оживить его: лили воду на голову и в рот, растирали грудь. Наконец он открыл глаза. И чудо свершилось: молодой человек поднялся на ноги. Он был совершенно здоров. Сначала он не верил в то, что произошло с ним, потом робко сделал несколько шагов и вдруг пустился в неистовый пляс, и все, кто был в церкви, захлопали ему в такт. Но тут исцелённый пал ниц и начал истово молиться. Все паломники вместе со священником тоже опустились на колени. Мы самозабвенно молились нашему Спасителю и Его посланникам на земле. Многие плакали, и среди них я. Это были благостные слёзы. И сегодня я свидетельствую: все это я видел собственными глазами.

На следующий год в конце мая я отправился в окрестности Карса,— меня снова отпустили родители. Поводом к новому путешествию стало прибытие в Россию из Греции посланца Патриарха с чудотворной иконой. Сейчас я не помню точно, чей это был образ. Скорее всего, святого Николая Чудотворца. Цель у посланца Патриарха была конкретна: он собирал пожертвования, чтобы помочь грекам, пострадавшим во время Критского восстания. Поэтому архимандрит, путешествуя по России, стремился попасть в те места, где преобладало греческое население. Так он оказался в Карсе.

В тот год во всей Карской области начиная с февраля стояла невероятная жара, приведшая к страшной засухе, выгорели посевы, пересохли реки, начался падёж скота — словом, людям грозил голод. Местное население было в ужасе: что предпринять? Как спастись от гибели? И вот тогда объявили, что прибывший в Карс высокий посланник греческой христианской Церкви за городом среди высохших полей отслужит молебен чудотворной иконе — «во спасение страждущих и алчущих дождя».

Из всех окрестных церквей туда отправились процессии священнослужителей с иконами, и следом двинулось множество народу. Поле, где начался молебен, окружила плотная толпа. Я был в ней в задних рядах, и протолкаться вперёд, чтобы увидеть всё своими глазами, не было никакой возможности. Что происходит у чудотворной иконы? Я ничего не слышал, хотя все вокруг меня стояли молча, затаив дыхание, но только чей-то низкий голос долетал до нас. Слов было невозможно разобрать.

Но я увидел… Все увидели. Как это описать? Беден, беден человеческий язык!

Стих голос. Закончилась служба, во время которой над высохшим полем, над нашими головами, над всей Карской областью стояло белесое, раскалённое небо. Ни единого дуновения ветра, зной, нечем дышать — люди обливались потом. И вдруг… Внезапно налетел свежий резкий ветер. Самое невероятное было в том, что он дул сразу со всех сторон. Появившиеся кучевые облака на наших глазах сбивались в тёмные тучи, которые сгущались, становились всё плотнее. Небо было в движении, в некоем первозданном хаосе, в котором, однако, ощущался единый Замысел. Потемнело, будто внезапно наступил вечер. И рухнул невиданный ливень, в победном гуле которого потерялись, растворились восторженные крики толпы… Всё это произошло буквально в считанные минуты, прямо по Библии: «Разверзлись хляби небесные». Что-то от первых дней творения присутствовало в той картине, которая была явлена нам. Я был переполнен ликованием и мистическим ужасом одновременно.

Скоро ливень перешёл в ровный густой дождь, который, не переставая, лил три дня и три ночи. Ожили поля, забурлила вода в высохших руслах рек. Урожай и скот были спасены.

«Случайное совпадение»,— может быть, скажут скептики-атеисты. Что же, пусть говорят.

Сейчас, на склоне лет, приближаясь к таинственной черте, за которой кончается наше теперешнее сушествование и грядёт нечто Новое, я убеждён: на земном пути встречи с людьми, которые становятся твоими Учителями, наставниками или единомышленниками, верными попутчиками (правда, далеко не всегда они идут с тобой до конца),— все они посылаются нам свыше. Всё предопределено судьбой и лишь корректируется в зависимости от наших поступков.

Мне везло на Учителей и единомышленников. «Везло» — какое неточное слово! В юности первым моим попутчиком и братом по духу был Саркис Погосян, мой ровесник. Он появился на свет в турецком городе Эрзерум; когда Саркис был ещё младенцем, его родители переехали в Карс. Отец Саркиса был красильщиком, «пояджи» по-армянски; человека этой профессии легко узнают по рукам — синим по локоть от краски, которую отмыть невозможно. Мать Погосяна вышивала золотом — весьма почётное занятие в Армении в конце прошлого века. Она считалась непревзойдённой мастерицей по нагрудникам и поясам для женщин из-богатых армянских семей.

Родители вполне преуспевали и старшему сыну Саркису решили дать духовное образование; мы познакомились, когда он заканчивал семинарию в Эчмиадзине и готовился стать священником. В Эчмиадзин меня привело очередное странствие по Кавказу. В ту пору я искал ответ на сокровенный вопрос: «В чём смысл жизни?»

Итак, родители Саркиса Погосяна, как и мои, жили в ту пору в Карсе по соседству, их сын редко бывал дома («Из-за строгостей в семинарии»,— говорил он), и, узнав, что я отправляюсь в Эчмиадзин, Погосян-старший и его супруга передали со мной своему сыну посылку. Так мы «случайно» познакомились. А уже через день были друзьями и единомышленниками: нас влекло одно и то же — всё таинственное, сверхъестественное в нашей жизни — и мучил один и тот же вопрос: «Зачем и кем мы посланы в этот мир, полный загадок?» Ещё одна всепоглощающая страсть объединяла меня и моего нового друга: ненасытная жажда знаний и страстное увлечение древнеармянской литературой. Саркис разыскивал старинные книги где только мог — в библиотеке семинарии, у своих преподавателей, у продавцов на базарах. Мы читали запоем, и, анализируя прочитанное, оба пришли однажды к выводу: есть в этих фолиантах, хранящих в себе многовековую мудрость, некие тайные знания о мироздании и предназначении человечества, которые полностью забыты, утеряны.

Однажды в книге, первые страницы которой отсутствовали, мы наткнулись на слово «Шамбала». И далее на древнеармянском языке — мы его понимали с великим трудом, расшифровывая буквально каждое слово,— следовало описание этой недоступной простым смертным подземной страны, говорилось о семи башнях на земле, которые ведут в нее. Текст был длинным, и мы решили уединиться — у Саркиса перед посвящением в духовный сан было три свободных месяца,— чтобы без спешки и посторонних глаз прочесть-таки эту книгу.

Сначала мы выбрали Александрополь, но городок показался нам слишком многолюдным и шумным. Наконец было найдено то, что мы искали. В тридцати верстах от Александрополя находились развалины древней армянской столицы Ани. Мы оказались там под вечер; стоял сухой, знойный август, за опалённые жарой горы садилось солнце. Среди древних руин мы соорудили хижину, которая очень походила на жилище отшельника: кругом пустынно, тишина, только треск кузнечиков со всех сторон, по ночам клекот невидимых птиц, пронзительный и пугающий. До ближайшего села было около семи вёрст, через день или два мы отправлялись туда за водой и провизией.

Мы наслаждались своим уединением и читали безымянную древнюю книгу, вернее, разбирали каждую фразу, каждое слово, переводя с трудом прочитанное на современный армянский язык. Постепенно возникала одна из вариаций повествований о Шамбале и её обитателях. В дальнейшем подобные повествования я встречал в древних книгах, написанных на многих восточных языках. Но тогда это было наше первое постижение Шамбалы, и оно ошеломляло…

Отдыхали мы своеобразно. Бродя по руинам Ани, мы часто натыкались на заваленные ходы, которые, по нашему мнению, вели в подземные помещения древнего города, превращённого временем и людьми в каменный прах. Найдя такой предполагаемый вход, мы предпринимали раскопки. Все они не давали никаких результатов— мы были археологами-дилетантами. Найденные ходы или оканчивались тупиками, или завалу не было конца, и мы бросали начатую работу.

Но однажды… Помню, в то августовское утро дул сильный свежий ветер, небо заволокло тучами, спала жара. Я готовил на костре нехитрый завтрак, а Саркис ушёл на поиски очередного подземного хода.

— Гога! — вывел меня из задумчивости голос Погосяна.— Скорее сюда! Я нашёл…

Через несколько мгновений я уже был у развалин. Самое удивительное заключалось в том, что находка Саркиса была совсем рядом с нашей хижиной, метрах в тридцати от неё.

— Смотри!..— прошептал Саркис.

Он стоял перед завалом, состоявшим из крупных глыб плотного ракушечника, и за этими камнями ощущалась пустота: она смотрела на нас чёрными полосами трещин в стене, и еле уловимый потусторонний холодок веял из них. Мы с трудом отодвинули несколько камней, и перед нами открылся узкий коридор. Мы скользнули туда. Скоро коридор привёл нас к ступеням, спускавшимся в неизвестность, и каменная лестница уперлась в новый завал. Дневной свет проникал сюда еле-еле.

— Нужны свечи,— сказал я.

Саркис бросился к выходу и через несколько минут вернулся с двумя сальными свечами и спичками. Мы закрепили свечи на полу, и началась тяжёлая работа: каменные глыбы, которые завалили дверной проём, были неимоверно тяжёлыми, и с ними нам пришлось провозиться несколько часов, употребив в качестве рычагов несколько палок потолще — для этого нам пришлось разобрать свою хижину. Наконец проход был открыт. Мы взяли свечи и, испытывая невольный трепет — но только не страх! — едва протиснулись в небольшое помещение со сводчатыми потолками — в трещинах, с едва заметными остатками росписи. Осколки глиняных горшков, обломки прогнившего дерева…

— Похоже на монашескую келью,— прошептал Саркис.

И тут я обратил внимание на нишу в стене. В ней лежала груда пергаментов. Верхние листы обратились в прах, но под ними угадывались уцелевшие. Мы начали очень осторожно вынимать из-под древнего праха свою драгоценную находку. Под уцелевшими листами оказалась книга в толстом переплёте с обтрёпанными краями. Мы торопливо снова возвели свою хижину потому что, судя по нахмурившемуся небу, собирался долгожданный дождь, и перенесли туда нашу находку.

И действительно, скоро начался монотонный дождик, под шорох которого, укрывшись в хижине, мы приступили к исследованию уцелевших пергаментных листов. Мы углубились в их изучение, и скоро нам стало ясно, что в наших руках письма одного монаха другому, какому-то отцу Арему. Перевод с древнеармянского на современный армянский язык, который мы сделали с Саркисом Погосяном, у меня сохранился. Привожу отрывок из одного письма, который нас тогда поразил:

«Сообшаю Вам, отеи Арем, самую важную новость. Наш достопочтенный отец Телвант наконец приступил к изучению истины о Братстве сермунг. Их эрнос в настоящее время существует близ города Сирануш. Пятьдесят лет спустя, вскоре после переселения народов, они тоже оказались в долине Изрумин, в трёх днях пути от Ниэсса…»

Сермунг! Дней десять назад мы с Саркисом натолкнулись на это слово в древнем трактате под названием «Меркхават»: там довольно туманно, иносказательно говорилось, что сермунг — название эзотерической секты, которая, согласно преданию, была основана в Вавилоне в 2500 году до нашей эры и находилась где-то в Месопотамии до VI или VII века нашей эры. Эта секта обладала тайными знаниями, содержавшими ключ к магическим мистериям, открывавшим двери в потусторонний мир. О дальнейшей судьбе секты сермунг не было никаких сведений… Послание отцу Арему могло быть написано в конце XVIII или в начале XIX века. И если секта сермунг существовала в то время, когда писался текст на этом пергаменте, значит, вполне допустимо, что и сейчас она где-то есть.

— Мы должны найти сермунг! — прошептал Саркис.

Но тут произошло следующее невероятное открытие. Я машинально открыл книгу, обнаруженную под пергаментом. Она называлась в приблизительном переводе с древнеармянского так: «Предназначение». Имя автора на титульном листе отсутствовало. Я осторожно перевернул несколько ветхих страниц и остолбенел. В моих руках была та же самая книга, для изучения которой мы уединились среди руин Ани. То же повествование о Шамбале, только с первыми семью страницами, которые отсутствовали в том экземпляре, что приобрел Погосян на базаре в Карсе. И с титульным листом «Предназначение»… Но на этом невероятные открытия не кончились: между двенадцатой и тринадцатой страницами мы нашли карту, нарисованную на листке пергамента, вернее, обрывок карты с неровными краями.

Не дыша — казалось, от легчайшего прикосновения драгоценная находка рассыплется в прах,— мы склонились над нею…

Пунктирная линия, потускневшая от времени, явно обозначала маршрут и заканчивалась в верхнем правом углу, упершись в крестообразный знак, рядом с которым стояла римская цифра V. Если определить стороны света, пунктирная линия шла с юго-запада на северо-восток. И только одно слово прочитывалось вверху: «Тибет».

— Эта пунктирная линия,— предположил Саркис,— ведёт в Шамбалу.

— Нет,— возразил я.— Видишь крестик и римскую цифру «пять»? Да, скорее всего, это дорога в Шамбалу, но не прямая. Пунктирная линия ведёт к одной из башен, в которой начинается спуск в Шамбалу. Может быть, её номер — пятый?

— У меня ещё больше двух месяцев…— тихо сказал Саркис Погосян.— Мы можем успеть.

— Но кроме того, что пунктирная линия проходит через Тибет,— усомнился я,— на этом клочке карты нет больше никаких обозначений.

— Нам кто-нибудь или что-нибудь поможет в пути или на месте,— сказал мой друг.

Я был с ним согласен, меня уже охватила лихорадка нетерпения: «Вперед! В дорогу!» Братство сермунг было забыто. «На время! » — успокаивали мы себя.

Через неделю, сделав все необходимые приготовления и заручившись благословением родителей, мы отправились в путь. Моё первое дальнее путешествие. Наивная, ещё юношеская мечта найти дорогу в Шамбалу…

Я тогда ещё не подозревал, что для каждого человека, принявшего ЭТО решение, дорога в Шамбалу проходит не только по земной тверди, но и через собственные душу и сердце.

Забегая вперёд, надо сказать следующее. Мы совершили это долгое, опасное, во многом изнурительное путешествие, мы достигли Тибета. И это было единственным моим странствием с Саркисом Погосяном — наши жизненные пути в конце экспедиции разошлись. Расставание произошло в Индии, в Бомбее,— мы возвращались домой разными путями. Впрочем, сказать «домой» — значит погрешить против истины. Домой вернулся я. А Саркис из Бомбея отправился в Англию на корабле «Святой Августин», нанявшись в команду простым кочегаром. Он решил не принимать духовного сана: «Быть священником,— сказал на прощание Погосян,— не моё призвание. Я рождён для моря». Я не осуждал и не осуждаю своего друга. Я это заметил и понял сразу: он — сын моря, океана, морской стихии.

Мы оказались в бомбейском порту — перед нами в акватории залива стояли корабли, у причалов шла погрузка; порт кипел своей пёстрой, казалось, хаотичной жизнью… Я смотрел на своего друга — глаза его пылали, он весь подался вперёд, участилось дыхание. Он, как и я, первый раз в жизни видел океан и корабли на нём.

— Прости, Гога,— прошептал Саркис.— Но я не уйду отсюда. Я остаюсь.

Сейчас, когда я пишу эти строки, мой давний друг Погосян жив и здоров. Теперь иногда его называют «мистер Икс». Он является владельцем нескольких океанских пароходов. Одним из них, совершающим рейсы по его любимым местам, между Суданом и Соломоновыми островами, Саркис Погосян, он же «мистер Икс», командует сам.

Он добился цели, которую поставил перед собой в Бомбее несколько десятилетий назад…

А теперь о главном. Я не буду описывать в подробностях наше долгое путешествие к Тибету. Было достаточно и приключений, и опасностей, и неожиданностей, которым мы не находили объяснения.

Мы уже были в Тибете. Все наши попытки что-то узнать о Шамбале, о пути к этой стране оканчивались крахом: нас или не понимали, или делали вид, что не понимают. Мы шли наугад. Однажды, ранним утром, когда воздух чист и не раскалён солнцем, а горы вокруг кажутся призрачно-голубыми, я решился показать проводнику, худому, высохшему старику с коричневым лицом, иссеченным морщинами, обрывок карты на пергаменте. Проводник остановился, пристально посмотрел на меня глубокими неподвижными глазами и сказал по-тюркски:

— Дальше идите сами. Повернувшись, он медленно зашагал прочь.

И мы остались втроем: я, Саркис и безмолвный ослик, нагруженный нашим дорожным скарбом и бурдюками с водой. Единственная дорога вела в неизвестность. Мы двинулись по ней — у нас не было иного выхода. Ведь куда-то она ведет, эта пустынная дорога. К вечеру мы достигли развилки, от которой начинались сразу три тропы. Какую же выбрать?

— Смотри! — воскликнул Саркис.

На земле чётко виднелись крест и римская цифра V. Проведённая рядом стрела указывала на самую неприметную тропу, заворачивавшую вправо.

Помню, первый раз в жизни я испытал сразу два чувства, казалось, несовместимых— мистический страх и непонятный, целиком завладевший мною восторг. Я видел: Погосян испытывает то же, что и я. Мы ни о чём не говорили. С суетливой поспешностью мы двинулись по тропе, на которую указывала стрела. По этой тропе, в конце концов превратившейся в дорогу, укатанную множеством повозок, мы шли двое суток. Странно… За все это время мы не встретили никого. На третьи сутки дорога привела нас в большое селение, которое внезапно открылось за крытым поворотом. Это селение — называлось оно Талым — лежало у подножия невысокой горы, и за ней, сказали нам на постоялом дворе, где мы остановились, открывается путь в Тибет.

ЭТО случилось со мной в первую же ночь. Если всё происшедшее представить драмой, то у неё было два действия.

Действие первое. В середине ночи я вскочил с постели, как от толчка. В те годы сон у меня был крепкий, глубокий, я не просыпался до самого утра. И не видел снов. Они стали посещать меня после тридцати лет, превратившись в особый, только мне принадлежавший мир, в котором я жил второй, ирреальной жизнью.

Мы с Саркисом занимали крохотную каморку. Ночлежный дом представлял собой длинное одноэтажное здание, сложенное из крупных камней, и здесь даже в испепеляющую жару было прохладно. Коридор освещался тусклыми светильниками. Итак, я проснулся, как от толчка. В окне стояла полная яркая луна, и казалось, она приклеена к аспидно-чёрному небу.

«Иди!» — прозвучал в моем мозгу приказ.

Я быстро — сейчас понимаю, что я действовал, как лунатик,— оделся, нащупал драгоценный обрывок карты, аккуратно завернутый в плотную бумагу (она хранилась у меня под прокладкой легкой дорожной куртки), и хотел разбудить Саркиса.

«Иди один!» — прозвучало во мне. Я оказался в коридоре. Тихо потрескивали фитили в плошках; расплывчатые ленивые тени колыхались по стенам. Двери, двери, двери. Я направился к выходу.

И тут одна из дверей открылась. В её тускло освещённом проёме я увидел женский силуэт: на голое тело было накинуто прозрачное лёгкое покрывало. Я отчётливо видел крепкие широкие бёдра, тонкий стан; тёмные волосы рассыпались по округлым плечам. Черты лица неразличимы, только мерцание глаз… И я, уж не знаю, каким образом, понимал, что передо мной совсем молодая, даже юная женщина, может быть, моя ровесница. Из-под покрывала выпорхнули руки и протянулись ко мне.

А дальше… Нет, сначала я ещё раз должен сказать кое-что о моём отце, который, повторюсь, был в этой жизни моим первым Учителем, я его боготворил и любил всем сердцем. У него был очень простой, ясный и совершенно определённый взгляд на цель человеческой жизни. На пороге ранней юности, когда я уже начал задумываться своём предназначении, отец говорил мне:

— Запомни, основным стремлением каждого человека должно быть осознание своей внутренней свободы. Это во-первых. А во-вторых, необходимо подготовить себя к счастливой старости.

Но эта цель, говорил отец, может быть достигнута, если человек с детства и до восемнадцати лет выполняет четыре заповеди. Вот они (если бы я мог внушить их каждому юноше, вступающему в самостоятельную жизнь!..):

Первая заповедь: любить своих родителей.

Вторая заповедь: быть вежливым со всеми без различия — богатыми, бедными, друзьями и врагами, власть имущими и рабами, но при этом внутренне оставаться свободным.

Третья заповедь: любить работу ради работы, а не ради выгоды.

Наконец, четвёртая заповедь: до восемнадцати лет оставаться целомудренным.

Я свято и непреклонно следовал в юности этим четырем отцовским заповедям. За неделю до того, как мы с Саркисом появились в селении Талым, мне исполнилось восемнадцать лет. Я теперь имел право, я мог… Больше не надо сдерживать себя, усилием воли гасить влечение к женщине, преодолевать желание.

…Её руки были протянуты ко мне, и я шагнул в эту сладостную бездну, ощутил себя в жарком объятии, не испытывая никакого стеснения оттого, что моя восставшая плоть рвалась к ней, в её трепещущее страстью лоно. Мы не сказали друг другу ни единого слова. Она увлекла меня в свою комнату, еле-еле освещённую слабым светильником, на низкое ложе из ковров, умело и быстро раздела и сама сбросила с себя покрывало. Теперь я понимаю: это была весьма опытная женщина, может быть, даже профессионалка. И всё, что она делала, было по-восточному изощрённым. В огненном бреду я познал, теряя девственность, все бездны сладострастия, и через несколько дней, когда я уже мог трезво всё оценить, пришёл, поразмыслив, к единственно верному пониманию: то высочайшее наслаждение, которое испытывают мужчина и женщина во время акта, предназначенного продолжить род людской,— от Бога. Только от Бога.

Предвижу возражения. Да, согласен: падшие ангелы используют этот небесный дар в других целях. Но это уже иная тема. Не знаю, сколько продолжалось моё «падение». Но когда я оказался на улице, была ещё ночь, только луна, потерявшая свою огненность, поблёкшая, склонялась к дальнему горизонту, а из-за горы, у подножия которой лежало селение Талым, всплыла яркая одинокая звезда. Это была Венера. Неистово, исступлённо перекликались цикады. Я был другим. Я был мужчиной. Могучие силы и жажда жизни переполняли меня. «Иди!» — прозвучало в моём воспалённом сознании. Я откликнулся на зов.

Действие второе. Я ЗНАЛ, куда мне надо идти. Хотя вернее сказать по-иному: меня ВЕЛИ. Остались позади дома. Залитая бледным лунным светом, простиралась передо мной дорога, слюдяные камушки поблёскивали на ней. Я был переполнен ликованием, сладостным томлением и ожиданием, предчувствием: сейчас произойдет нечто судьбоносное. То моё состояние абсолютно точно передал великий русский поэт, наверняка посланец Творца на нашу прекрасную и горестную землю:

Выхожу один я на дорогу.
Сквозь туман кремнистый путь блестит.
Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит…

Господи! Как искусен дьявол! Как умеет он прельстить неокрепшую душу человеческую! Прелесть! Прелесть… Справа от меня возникла широкая тропа, она вела к каменистой возвышенности — смутно виднелись острые уступы. И я знал, что эта тропа предназначена мне. Я стремительно шёл вперёд, и шаги мои были легки. Тропа запетляла среди скальных нагромождений, и, миновав один из них, я заметил впереди пламя небольшого костра. Человек сидел перед ним на корточках. Подойдя ближе, я увидел, что это старик, и сразу узнал его: то был наш проводник, отказавшийся идти с нами дальше, когда я показал ему обрывок карты с крестиком и римской цифрой V. Странно, но я совершенно не удивился.

— Здравствуйте,— сказал я по-тюркски.

Старик поднял голову и посмотрел на меня тем же взглядом, глубоким и медленным.

— Идём, отрок,— сказал он, поднимаясь.

Не оглядываясь, старик зашагал по тропе в глубь каменного хаоса. Я последовал за ним. Мы шли довольно долго. Впереди всё росла и росла почти отвесная скала, и скоро мы оказались у входа в пещеру, возле которой нас встретил мужчина в длинном, до земли, одеянии красного цвета, с капюшоном на голове, почти закрывавшим лицо. В руках у него было два факела. Один из них ярко и бесшумно горел. Поклонившись нам, человек поджег факел и передал его старику.

— Следуй за нами,— сказал проводник.

И мы оказались в пещере. В неверном свете факелов я видел каменные своды, которые то уходили во тьму, то придвигались почти вплотную. Иногда летучие мыши с писком стремительно проносились мимо, чуть не касаясь моего лица, и я стремительно шарахался в сторону.

Мы шли, шли… Неожиданно каменные своды и стены исчезли, тьма вокруг показалась безграничной, наши шаги уносило эхо. Но вот возник свет, он становился всё ярче и ярче,— мы приближались к большому костру, вокруг которого сидело несколько старцев, все в белых одеждах. Один из них, самый древний, с густыми и совершенно седыми волосами, восседал в кресле черного дерева с инкрустацией. Остальные — их было пятеро или шестеро — располагались прямо на земле, по-турецки скрестив ноги. За всё время, пока это длилось, они не произнесли ни единого слова, не шелохнулись и казались изваяниями. Мои провожатые погасили факелы, отступили в кромешную темноту, растворились в ней. Сейчас я думаю, что мы находились в огромной пещере. Со мной заговорил старец, сидевший в кресле:

— Мы ждём тебя.— Голос его был спокоен, нетороплив и полон силы.— Ведь ты Георгий Гурджиев?

— Да, это я.

— Вот твой гороскоп.— Перед старцем на плотном коврике лежал большой лист бумаги, испещрённый линиями, кругами и треугольниками, каббалистическими знаками, неразборчивыми в неверном свете костра письменами.— Ты пришёл точно в предписанную ночь. Слушай меня внимательно. Сначала я расскажу тебе об одном давнем событии. Там, на вашей земле, его называют мифом. Или легендой.

Старец задумался, пристально глядя на пламя костра. Толстые сухие стволы деревьев горели совершенно бесшумно. Я был так поглощён ожиданием рассказа, что не придал тогда никакого значения одному удивительному обстоятельству: трепетавший над стволами огонь не давал никакого жара, в костре не было углей.

Молчание затягивалось, и я решился на вопрос:

— А вы?.. Кто вы? — Сердце мое учащённо заколотилось.— Вы из Шамбалы?

Старец поднял голову и посмотрел на меня. Взгляд был темен, глубок. Подобие улыбки скользнуло по лицу старца.

— Да, я оттуда,— последовал наконец ответ.— Я один из Великих Посвящённых. Итак… В 1162 году по вашему христианскому летосчислению… Ведь твой Бог, Георгий Гурджиев, Иисус Христос?

— Да,— прошептал я.

— Так вот, в середине двенадцатого века от Рождества Христова в семье монгольского воина по имени Есугей родился мальчик. Его назвали Темучином. Никто из соплеменников не придавал никакого значения некоторым особенностям этого ребёнка: он мог, подняв руку, остановить ветер. Или табун лошадей, который, испугавшись, несётся в бешеном галопе. Он понимал язык птиц и диких животных. Однажды — к тому времени Темучину исполнилось четырнадцать лет — он был отправлен родителями в горы искать отбившихся от отары овец. Уже возвращаясь с ними домой, среди камней он нашёл огромное существо, истекавшее кровью. Это был человек и обезьяна одновременно. Две стрелы торчали в его теле — одна под правой лопаткой, другая — в левом плече. В тех краях этих обитателей гор, которых очень редко удаётся увидеть людям, называют йети…

— Снежный человек? — вырвалось у меня.

— Да, в Европе вы их называете так. Йети приближался к порогу смерти. Раненный охотниками, он потерял много крови. Темучин обладал ещё одним качеством: его руки умели врачевать — от одного его прикосновения раны затягивались. Он осторожно извлёк из тела йети стрелы и начал водить над ранами умиравшего йети ладонями. Так продолжалось несколько часов. Постепенно раны затянулись. Темучин отогнал овец домой и, никому ничего не сказав, вернулся к йети с водой и пищей. Так продолжалось несколько дней. Он выходил «снежного человека», как ты его называешь: настал час, и йети поднялся с земли; он был совершенно здоров. Теперь ответь мне, Георгий, ты знаешь, кто такие йети? Каково их предназначение в наших горах?

— Нет, не знаю,— прошептал я.

— Йети охраняют башни, через которые можно попасть в Шамбалу.

— Семь башен? — спросил я.— Семь башен, которые и есть врата в Шамбалу?

— Да. Но существуют и другие пути, по которым можно попасть к нам. Их тоже охраняют йети. Так вот, тот спасённый «снежный человек» в благодарность привел мальчика к своим хозяевам.
— В Шамбалу? — вырвалось у меня.— К Великим Посвящённым?

— Да.— Лицо старца напряглось.— К нам… К Великим Посвящённым. Йети угадал в мальчике того, кто был нужен нам. В дальнейшем он стал храбрым воином и получил новое имя — Чингис.

Старец замолчал, неподвижно, сосредоточённо глядя в мой гороскоп, который лежал у его ног. Бесшумное холодное пламя над брёвнами в костре освещало лица старцев, сидевших вокруг него; они по-прежнему были неподвижными, застывшими, и мне они уже не казались живыми людьми. Один из них сидел рядом со мной, и я невольно всматривался в его лицо, оно поражало неестественностью: не лицо — маска, на которой искусно вылеплены выразительные морщины, высокий лоб, глубокие глазницы, в которых не видно глаз…

— А кто был нужен? — нарушил я своим вопросом молчание.

— Был нужен спаситель мира,— тут же откликнулся старец и, прямо, пристально глядя на меня, спросил: — Скажи… Путешествуя со своим другом, разыскивая то место в Тибете, которое обозначено на твоей карте, что вы видели в пути?

— Мы много всего видели, Учитель.— Я не совсем понял его вопрос.— Разные страны, города, храмы, где своим богам молятся люди. Мы видели…

— Подожди! — перебил меня старец.— Как живут люди в тех местах, через которые вы прошли?

— Они живут по-разному,— ответил я, не понимая, какого ответа от меня ждут.

— Да! По-разному. Одни живут бедно, другие богато, одни купаются в роскоши, у других нет куска хлеба, чтобы накормить голодных детей. Так?

— Так,— с горечью согласился я.

— И между людьми раздор, вражда, ненависть, они убивают друг друга, они погрязли в грехах… Ты со мной согласен, Георгий?

— Да, я согласен с вами, Учитель.

— Тогда было так же! — воскликнул старец. И повторил, уже шепотом: — Тогда, в двенадцатом веке, было также… Властители Шамбалы искали человека, наделённого могучей оккультной силой, которому можно было бы поручить спасение мира от вражды, раздоров, ненависти и пороков. Именно такого человека к нам привёл спасённый йети. Им был Чингис, сын воина. Он оказался могущественным медиумом. В пятой башне нашего государства хранился трон…

Я не смог удержать возгласа и перебил старца:

— В башне под номером пять?

— Именно так, мой юный друг. В троне, который получил Чингис от Великих Посвящённых, была сосредоточена невиданная сила, космическая. Обладатель трона мог спасти человечество, вывести его на путь благоденствия, всеобщего равенства, на путь создания общества, где царствует только закон, перед которым все равны. И в этом обществе развивается гармоничная человеческая личность. Став обладателем трона, Чингис получил от правителей Шамбалы наставление: данными ему силой и властью спасти род людской. Старец опять погрузился в молчание и задумался.

— И что же Чингис? — не вытерпел я.

— Чингис? — Лицо рассказчика стало скорбным.— Двадцать с лишним лет он делал предписанное ему. Но… Наверно, случилось то, что должно было случиться. Чингис вкусил прелесть первых побед, его ноздрей коснулся запах крови поверженных врагов. Он обрёл светскую власть, став ханом… Он превратился в Чингисхана и задумал свои завоевательные походы. Всё дальнейшее общеизвестно. 1211 год: покорение Северного Китая — оно длилось до 1216 года. Дальше Чингисхан в беспощадных сражениях подчиняет себе народы, которые тогда населяли бассейн Аральского моря. Сын Чингисхана Тулей победоносно проходит через государства Кавказа, облагая их данью, оказывается в скифской степи и на реке Калка наносит тяжкое поражение русским князьям. Начинается то, что в России, гражданином которой ты, Георгий, сейчас являешься, будет названо почти трехвековым монголо-татарским игом. Чингисхан завоёвывает Афганистан, Хорезм — и это уже 1224 год. Опьянённый успехами, ставленник Шамбалы начинает готовить поход в Индию.— Старец тяжко вздохнул.— Терпение Великих Посвящённых иссякло: Чингисхан не оправдал их надежд. Могущественный трон был у него отобран, и скоро великий полководец скончался, хотя его захватническое дело, увы, продолжали наследники. Ведь тебе известно имя хана Батыя?

— Да, известно,— сказал я. И нетерпеливо спросил: — А трон? Что случилось с троном?

— Теперь он называется троном Чингисхана. А хранится он на прежнем месте: в пятой башне Шамбалы.

Я молчал. Я лишился дара речи! Рассказчик, не мигая, смотрел на меня. Глаза его были сплошными чёрными пятнами, в которых мерцал глубокий ровный огонь. Я увидел: все старцы, сидевшие вокруг костра, тоже, повернув головы, внимательно смотрели на меня, и глаза их были черны.

— Достань, Георгий, клочок карты, которая спрятана в твоей одежде.— В голосе старца звучал приказ.

Я повиновался: извлёк из куртки драгоценную карту и протянул её Учителю. (Во всём моём существе звучало, неоднократно повторялось, тоже как приказ: «Это твой Учитель».) А у него в руках уже была большая карта с оторванным верхним правым углом. Получив мой клочок карты, старец приложил его на место вырванного куска, края совпали, слились, и на моих глазах разрыв сросся…

— Вот,— спокойно и торжественно сказал старец, протягивая мне целую и невредимую карту.— Теперь она твоя. Свыше предписано: второй раз попытаться спасти человечество и наставить его на путь истины и добра. Мы, данным нам могуществом, не имеем права впрямую вмешиваться в судьбы людей, населяющих Землю. Иногда мы можем только наставлять и указывать путь. Преодолевать препятствия должны сами люди. Так вот, мой друг! Жребий пал на тебя. Тебе предстоит проделать долгий и тяжкий путь к пятой башне и получить трон Чингисхана. И знай: многие годы уйдут только на подготовку к этому пути.

Я молчал. Я был потрясён.

— Запомни, Георгий: найти трон Чингисхана — твоя высочайшая миссия, твоё предназначение в этом земном воплощении. Но владеть им будет другой…

— Другой? — в смятении воскликнул я, и сердце моё упало.

— Да, другой. На Земле родился, может быть, один из самых могущественных медиумов-магов, которых когда-либо знала эта грешная планета. Он твой ровесник, и ваши пути пересекутся. Для него, и только для него ты призван Высшими Силами найти трон Чингисхана. Но в дальний путь за ним ты отправишься один. Конечно, у тебя должны быть спутники, помощники. Но среди них не будет его. Ему заказан путь туда.

— Почему? — вырвался у меня недоуменный вопрос.

— Этого тебе не дано знать! — Старец помолчал, сосредоточённо, не мигая, глядя в пламя костра.— Этот претендент на спасение человечества с помощью трона построит новый, справедливый мир с равными возможностями для всех жителей Земли. И в нём, в муках рождённом новом мире, будут жить только гармоничные люди. А сейчас ты увидишь этого человека. Ты должен узнать его, когда вы встретитесь. Правда, ты увидишь будущего властителя нового человечества в момент его возможного триумфа. Ведь нам ведомо не только прошлое Земли и её сегодняшний день, но и то, что ей предстоит.

Внезапно всё изменилось. В секунду — или долю секунды — погас костёр, и кромешная, чёрная, мне почему-то показалось, бархатная тьма поглотила всех — и меня, и Учителя, и старцев у погасшего в одно мгновение костра. Но я не успел испугаться — наверно, прошло всего лишь несколько секунд, и тут в глубине чёрного пространства возник огромный белый квадрат. Он постепенно наполнился голубоватым светом. (Теперь, когда я пишу эти строки, сказали бы: гигантский киноэкран.) И в этом квадрате я увидел то, от чего содрогнулся: на меня беззвучно двигались железные чудовища с длинными хоботами, вращались зубчатые ленты, очевидно заменившие колёса, по бокам неясно виднелись каббалистические пятиконечные звёзды. Чудовиша надвигались на меня и исчезали во мгле. Тогда я ничего не знал о кинематографе, о движущихся картинках, новом потрясающем зрелище, которое позже изобрели французы, братья Люмьер.

Я был потрясен, ошеломлен, подавлен. Но одно я почувствовал, осознал: эти железные чудовища — военная мощь, нечто такое же, что и конница Чингисхана, только для другого, ещё не наступившего времени. Изображение на белом квадрате изменилось: промелькнули картинки с уменьшенными железными чудовищами, которые двигались двумя колоннами, вроде бы по площади, замкнутой каменными причудливыми строениями. И вдруг возникло странное сооружение, отдалённо напоминавшее ступенчатую пирамиду, на ней было нечто вроде балкона или открытой театральной ложи, и там стояли люди.

Внезапно они приблизились, но разглядеть их лиц я не успел: весь белый квадрат — по нему бежали вкось и вкривь прерывистые чёрные линии — занял один из этих людей: продолговатое лицо, кажется, рябинки на щёках, зоркие, гипнотизирующие глаза под густыми чёрными бровями; прямой заострённый нос, нависающий над усами, тоже густыми. На человеке был странный сюртук, кажется, без воротника, застёгнутый на все пуговицы. Такую одежду в сезон зимних дождей носят богатые индийские купцы.

— Запомни его,— властно прозвучал за моей спиной голос старца.

— Да, Учитель! — откликнулся я.

Квадрат начал медленно меркнуть, по нему теперь мелькало в разных направлениях всё больше пересекающихся линий, за сеткой их исчезала, терялась живая картина будущего. И наконец, квадрат совсем исчез, растворившись во мраке.

Тут же, как от прикосновения спички к дровам, облитым керосином, вспыхнул костёр. И я увидел Великого Посвящённого в своём чёрном кресле, а вокруг костра, горевшего беззвучно и холодно, сидели старцы в белых одеждах, застыв в прежних позах.

— А теперь иди! — прозвучал голос Учителя.— Ты знаешь, что тебе надо делать.

—Да, Учитель! — В моей руке была свернутая в трубку карта.— Я иду!

Из мрака возник мой проводник, теперь, как и другой мой провожатый, в красном одеянии и с ярко пылавшим факелом.

— Я иду…— прошептал я.

После того как в Бомбее мы с Саркисом Погосяном расстались, мой путь к дому был долог, труден, но полон впечатлений, встреч, новых знаний. Именно в то моё первое дальнее путешествие я встретил Учителя веры, которая потом, переработанная собственным миропониманием, стала основой, фундаментом моего учения о гармоничном человеке. Из Индии на Кавказ я возвращался через Пакистан, афганские выжженные пустыни и безлесные горы, и там, в Афганистане, в горном селении под Кандагаром, произошла моя встреча с шейхом Ул Мохаммедом Даулом. На пустынной дороге, ведущей в это селение, мне встретился босоногий мальчик, сидевший на пыльной обочине. Поклонившись, как и подобает мусульманину, он сказал по-арабски:

— Идём! Учитель ждёт тебя.

Я воспринял это приглашение без всякого удивления. Я словно ждал его…

В селении было около двух десятков убогих домов с плоскими крышами, сложенных из крупных камней. Дома прижимались к подножию невысокой горы. Никакой растительности, голо. Стоят в тени глинобитных заборов ослики с печальными глазами, сидят под стенами домов седобородые старики, о чём-то тихо разговаривают. Прошли мимо две женщины в длинных чёрных покрывалах. Чужая, непонятная, загадочная жизнь.

Только одно огромное дерево росло в этом селении — не дерево, а целый зелёный мир с могучим кряжистым стволом, с густой раскидистой кроной (я не знаю, как оно называется). Оно росло во дворе шейха Ул Мохаммеда Даула; а недалеко от дерева, попадая в тень его листвы, в небольшом мраморном бассейне била вверх, наполняя раскалённый воздух прохладой и тихим звоном, струя фонтана. К этому фонтану и вышел шейх, высокий старик, с аскетически суровым лицом, в белых одеждах.

Я поклонился. Ул Мохаммед Даул ответил мне еле заметным кивком и сказал:

— Тебя, чужестранец, ещё три дня назад видели в Кандагаре. Ведь ты держишь путь в Россию?

— Да, это так,— ответил я.— Моя родина — Армения.

— Значит, ты не мог миновать мой дом. Будь гостем, чужестранец. Да согреет тебя тепло моего очага.

Я прожил в доме шейха Даула три дня, мы вели долгие беседы. Вернее, больше говорил шейх, я слушал. Иногда, прервав свою проповедь, он задавал вопросы. Услышанным я был потрясён — то восхищение охватывало меня, то я негодовал, оскорблялся, мысленно протестовал, не решаясь, однако, возразить вслух, и снова восхищался… Впервые я находился в обществе суфия, впервые эта вера, правильнее сказать, философия миропонимания, парадоксальная и неожиданная, которая называется у европейцев суфизмом, обрушилась на меня своими сокрушительными, огненными догмами. И главное, внушал мне шейх (он говорил спокойно, невозмутимо, но казалось, намеренно задевая моё самолюбие), вот что: меня, как личности, способной постичь высший смысл бытия, ещё нет, мне надо сорвать с себя несколько оболочек, суть которых — традиции и условности общества, в котором я родился и вырос, и только тогда («Может быть»,— несколько раз повторил Учитель) я выйду на дорогу к Истине.

Я протестовал, не соглашался, в душе считая себя уже состоявшейся личностью, и, хотя и молчал, я видел усмешку в глазах хозяина огромного волшебного дерева, выросшего среди испепелённых солнцем гор и пустыни: он знал мои мысли.

Провожая меня, шейх Мохаммед Даул сказал: — Ты успокоишься. Сейчас встревоженная душа твоя и взбунтовавшийся разум со временем придут в равновесие, и ты не раз будешь мысленно возвращаться к нашим беседам. Я вижу это. И настанет час, ты вернёшься ко мне. А значит, к нашим убеждениям. К ним ведёт дорога в тысячу шагов. В эти дни ты сделал первый неумелый шаг. Я не говорю тебе «прощай», чужестранец.

12 октября 1949 года.

Я заканчиваю эту дневниковую запись в своём рабочем кабинете во дворце Приерэ, который находится в парижском предместье Фонтенбло. Дворец я купил двадцать шесть лет назад, в 1922 году. Впрочем, дворцом сию обитель называют ученики. На самом деле это замок XIV века. И все земельные угодья близ замка я купил тоже — больше сотни гектаров парков, прудов, пастбищ и полей и большой участок леса, где великолепная охота.

…Да! Необходимо уточнить: сейчас дворец Приерэ не принадлежит мне. Ещё в 1934 году я его продал и переселился в Париж, купив большую, нелепую по планировке (этим она меня и привлекла) квартиру на улице Колонель-Ренар близ площади Звезды. В контракте о купле-продаже я оговорил один пункт: этот мой кабинет и спальня, расположенная рядом, закрепляются за мной вплоть до моей смерти, я могу появиться здесь, когда пожелаю, и жить, сколько захочу. И я давно решил: умирать приеду в Фонтенбло.

А в ту далекую пору, как только я поселился здесь… Смешно… Тогда среди французской элиты —да и не только французской — я сразу стал знаменитостью: «Этот колдун Гурджиев — алхимик, он нашёл рецепт изготовления золота из олова и селитры». Глупцы! Никто из них так и не научился по-настоящему работать, используя те возможности, что Творец дал каждому. Даже те, кто были моими учениками в Институте гармоничного развития человека. Ладно! К чему бередить раны?.. Я, не лукавя, говорю себе: «Маэстро! Вы прожили достойную земную жизнь». А ошибки… Кто от них застрахован? Только одной ошибки, роковой и для меня, и для всего человечества, я не могу себе простить. Я знаю: за неё отвечать придётся — это неотвратимо. И я на Высшем Суде готов к ответу. Мне есть что ТАМ сказать, я тороплю этот миг и чувствую: скоро. Земной жизни мне осталось совсем немного — год, может быть, меньше.

Какой ветер поднялся в тёмном осеннем парке за окном! Сухие сломанные ветки стучат по стеклу. В моём одиноком кабинете жарко топится камин. Глоток доброго старого вина. Вот так… Всё-таки жизнь человеческая — мираж, сон, фантазия.

Что? Вы спрашиваете, боюсь ли я смерти, коли предвижу её? Полно, господа! Ведь я бессмертен…»
Продолжение следует…
У вас нет необходимых прав для просмотра вложений в этом сообщении.
В ОБЩЕНИИ С ЛЮДЬМИ, МЫ ПОЗНАЁМ СЕБЯ, В ОБЩЕНИИ С СОБОЙ, МЫ ПОЗНАЁМ БОГА. ХОЧУ ВСПОМНИТЬ....ВСЁ ТО,ЧТО ЗНАЛА....ДО ЭТОЙ ЖИЗНИ, УЗНАТЬ НОВОЕ, И ВСЁ ПЕРЕДАТЬ ЛЮДЯМ И ЗЕМЛЕ
Аватара пользователя
РАМОНА-ДАЭРА
Администратор
 
Сообщения: 4798
Зарегистрирован: 24 ноя 2013, 20:28

Re: ГУРДЖИЕВ ГЕОРГИЙ ИВАНОВИЧ

Сообщение РАМОНА-ДАЭРА » 30 дек 2017, 15:02

Продолжение. Гурджиев и Сталин

Экстрасенсы и ясновидящие в коридорах высших эшелонов власти всегда вызывали неизменный интерес. Провидцев, служивших власть имущим, во все времена было множество. И даже самые могущественные и влиятельные правители всегда прислушивались к ним. Таких примеров хоть отбавляй. Это Яков Брюс во времена русского императора Петра Первого, это Григорий Ефимович Распутин, во времена последнего русского императора Николая Второго, а до него Филипп Низье – Атель Вашо, это Вольф Мессинг и Георгий Гурджиев во времена И.В.Сталина, это Джуна во времена Л.И.Брежнева, это Анатолий Кашпировский в перестроечное время.
:
Как правило такие люди появляются в неспокойные времена или на стыках эпох. Власть и мистика настолько срослись, что стали почти синонимами. В журнале «Ступени оракула» №-6 за 2015 год на страницах 6 – 8 в рубрике «Путешествие дилетанта», была написана статья под названием «Магия и политика», в которой был подзаголовок «ДВАЖДЫ УМЕРШИЙ», в котором описывалось тесное взаимоотношение между Сталиным и Гурджиевым.

Привожу его полностью: «Известно, что И. В. Сталин не доверял никому. Однако он всегда прислушивался к мнению астрологов. Началось это ещё в детстве, когда в семинарии с будущим вождём за одной партой сидел ставший впоследствии известным оккультист Гурджиев, с раннего возраста увлекавшийся магией и даже проходивший обучение у тибетских лам. Он же и предложил в 1917 году Сосо Джугашвили сменить гороскоп, мотивируя это тем, что с такой натальной картой вождём стать невозможно. И Сталин сменил год своего рождения. По этому поводу есть очень интересное мнение московского экстрасенса Анфисы Жанимовой: «Если человек взял на себя чужой гороскоп и чужую судьбу, то и умирать он должен был два раза. Что и произошло на самом деле: сначала Сталин-Джугашвили умер как человек, а во второй раз — как великий советский деятель.

Тогда его вынесли из Мавзолея, где он лежал рядом с Лениным, и похоронили во второй раз». Хочу заметить, что ученики и сторонники учения Г.И.Гурджиева резко отрицают сам факт знакомства Гурджиева и Сталина, более того они утверждают и полностью убеждены в том, что Гурджиев и Сталин никогда не были знакомы и никогда ни разу в реальной жизни не пересекались. У них есть на это полное основание, поскольку ни в одной из книг Геогрия Гурджиева нету даже малейшего намёка на то, что они могли быть знакомы и когда либо пересекаться в жизни. Однако в апреле месяце 2017 года, я побывал в Закавказье, в частности в Грузии, где посетил в городе Гори (Родина Сталина) музей Сталина. Во время экскурсии по музею я задал прямой вопрос экскурсоводу: «Есть ли у Вас сведения о знакомстве и дружбе между Георгием Гурджиевым и Иосифом Сталиным»?

На что получил прямой ответ от работника музея: «Согласно последним имеющимся у нас данным, Гурджиев и Сталин были знакомы, однако официальных документов, которые подтверждали бы их знакомство нет». Мне кажется достаточно странным тот факт, что оба учились в духовной православной тифлисской семинарии и ни разу ни при каких обстоятельствах они не пересекались там. Это маловероятно, однако утверждать ничего наверняка не берусь. Пусть читатель делает выводы самостоятельно от прочтения дневниковых записей самого Гурджиева. Итак, слово дневнику Георгия Ивановича Гурджиева. «Вступительные экзамены в семинарию я сдал без труда и по всем предметам получил «отлично». Простите меня за нескромность: в успехе на этих экзаменах я не сомневался. Я был хорошо подготовлен, знал по каждому предмету гораздо больше того, что требовалось по программе.

Кроме того, я на два или три года был старше тех, кто поступал вместе со мной, то есть определённый жизненный опыт, чувство самостоятельности, уверенности в себе давали мне на экзаменах преимущества перед соперниками. А конкуренция была немалая: три человека на одно место. Итак, свершилось! 31 августа 1897 года всех семинаристов собрали в актовом зале на торжественный молебен по случаю начала нового учебного года. Перед службой я испытывал непонятное, какое-то тягостное волнение. Оно угнетало меня, потому что я не мог понять причину этого состояния. Ведь всё хорошо! Я принят в семинарию, мои материальные проблемы решены. У меня уже появились новые приятели, тоже первокурсники; четверых два дня назад я пригласил к себе в гости, мы провели замечательный вечер за чаем с восточными сладостями.

Абрам Елов поразил всех своей эрудицией и коллекцией старинных книг. Господи! Что же тебе ещё надо, парень? Молодость, начало учёбы в таком знаменитом учебном заведении, самостоятельная жизнь в прекрасном южном городе на берегах бурной Куры, опоясанном зелеными горами, новые друзья... Ты полон сил и планов. Ты богат... Так откуда же это гнетущее состояние духа на торжественном молебне? Шла служба, звучал могучий бас настоятеля семинарской церкви отца Никанора, прерываемый псалмами, которые пел хор; вокруг я видел молодые сосредоточенные лица, и многие из них светились счастьем, восторгом, ощущением сопричастности к праведному делу, которому мы собирались посвятить свои жизни. Я встретил одобряющий, довольный взгляд ректора семинарии, который стоял в группе преподавателей,— он кивнул мне и улыбнулся... А я...

Тёмное, томящее волнение, охватившее меня перед молебном, теперь, во время службы, усилилось, возросло, заполнило всё моё естество до краёв; вдруг заломило виски, меня обуяли страх, ужас, смятение, которые — сейчас я это знаю совершенно точно — испытывает человек в моменты смертельной опасности. И, наконец, я почувствовал, или — как точнее сказать? — определил источник моего состояния: кто-то упорно смотрел на меня, правые щека и ухо испытывали жар. Так бывает, когда лица касается тепло от печки. Но это было особое тепло — оно угнетало, отупляло, подавляло волю. Я резко повернулся — и сразу узнал его... Перед небольшим возвышением у глухой стены актового зала, на котором стояли священник, преподаватели семинарии и ректор, почётные гости (среди них было несколько военных высокого ранга, судя по погонам и орденам на мундирах), мы выстроились рядами, и «он» стоял сзади, через ряд, немного справа и пристально, не мигая, смотрел на меня. Зоркие, на расстоянии казавшиеся чёрными глаза гипнотизировали — несколько мгновений я не мог, не смел отвести взгляда...

Да, да! Это был он! Тот, кого я увидел взрослым на белом мерцающем квадрате в пещере Тибета. Сейчас на молодом красивом лице, жестком и холодном, те въевшиеся мне в память черты были лишь намечены, но намечены явно: продолговатый абрис, рябинки на щеках, нижнюю часть которых и подбородок скрывала короткая густая чёрная бородка, аккуратно, с явным старанием подстриженная; большой прямой нос, чуть нависавший над ртом; жёстко сжатые губы, короткие усы, тоже аккуратно подстриженные; чёрные брови в напряжённом капризном изломе. А под ними эти глаза... Они не хотели меня отпускать.

Наконец еле заметная улыбка скользнула по лицу незнакомца, и он отвернулся. Мне сразу стало легче: мгновенно прекратилась ломота в висках, нечто чёрное, тяжёлое, давящее растаяло во мне. Я вздохнул полной грудью, и тот праздничный мир, который существовал вокруг меня, восстановился: лица семинаристов, вдохновенные и возбуждённые, густой, торжественный бас отца Никанора, псалмы, которые самозабвенно пел хор мальчиков; в высоких стрельчатых окнах — лучи солнца... Да, вокруг меня был тот же радостный Божественный мир, ниспосланный людям для счастья. Но для меня это был уже другой мир. Заботы, усиленные занятия, дни и часто ночи над книгами, житейские хлопоты — словом, всё, что до отказа заполняло мою жизнь последний год, отодвинуло в сторону то, что являлось моим предназначением в этой жизни. За моей спиной стоял тот могущественный медиум, которому предстоит спасти человечество, построив всемирное справедливое общество с равными возможностями для всех жителей Земли.

Так сказал Великий Посвящённый из Шамбалы. Но чтобы это свершилось, я должен найти трон Чингисхана и вручить его магическую силу новому Мессии... Не помню, как закончился торжественный молебен,— я обнаружил себя в парке, который окружал старинное здание семинарии, выстроенное из красного кирпича и отдалённо напоминающее своими контурами средневековый замок. Последний день лета... Он был жаркий, солнечный, ветреный. Я медленно брёл по аллее под могучими каштанами, кроны которых срослись над моей головой. Зной, истома, шум ветра в развесистых кронах. Только в те редкие моменты, когда ветер утихал, на землю обрушивалась полная, абсолютная тишина, ни единого птичьего голоса. В конце аллеи оказалась ветхая беседка, заросшая виноградом, и чёрные ягоды на плотных гроздьях покрывала сизоватая тонкая плёнка. В беседке стояли две деревянных скамейки, коричневая краска на них облупилась, некоторые доски прогнили.

Я сел на скамейку, осторожно облокотился на её ветхую спинку, вытянул ноги. Тотчас прилетела большая ярко-рыжая стрекоза и села на носок моего ботинка, потрепетала прозрачными крылышками и замерла, словно превратившись в изваяние. Только её выпуклые разноцветные глаза медленно вращались. Какое изящество! Какое абсолютное совершенство! Так прошло довольно много времени. Я любовался стрекозой и думал... Что делать? Как поступить? Подойти к нему? Представиться? Заговорить? О чем?.. Тут необходимо сделать небольшое отступление. Прошло несколько месяцев с той ночи, когда в моих руках появилась древняя карта Тибета. Все эти месяцы я думал о предстоящем мне, о своём предназначении. И хотя повседневные дела, заботы, прежде всего подготовка к вступительным экзаменам в семинарию как бы отодвинули на второй план всё то, что было связано со старинной картой, не проходило дня, чтобы я не думал об этом.

Однажды вечером я решил посвятить в свою тайну Абрама Елова. Ведь он мой верный, преданный друг. И старше меня. Мы ужинали, Абрам, рассеянно пережёвывая пищу, был погружен в чтение какого-то ветхого фолианта в кожаном потёртом переплёте (обычное его занятие), я уже готов был произнести первую фразу: «Абрам, хочу с тобой посоветоваться...» — и в этот момент во мне, в моём сознании, в голове или в сердце — не знаю, как сказать точно,— прозвучало, и я узнал этот голос- «Молчи! Это только твоё. Только ты сам должен действовать и принимать решения». Я замер, мгновенно покрывшись холодным потом. Слуховая галлюцинация? «Да, только ты сам!» — неумолимо прозвучало во мне вновь, и я понял, что это не галлюцинация. Елов ничего не заметил — он полностью был погружён в своё чтение. «Так могу ли я сказать незнакомцу о том, что мне предстоит сделать для него?» — подумал я, замерев и ожидая. Но голос внутри меня молчал... Я не заметил, как стрекоза улетела.

Поднялся сильный ветер, устроил в кронах деревьев зелёную бурю. Я сорвал несколько ягод винограда и бросил их в рот. Они оказались кислыми, даже горьковатыми — виноградные лозы, обвившие беседку, одичали. Заломило в висках — беспокойство, страх, неопределённость вернулись ко мне вновь. Похоже, я погружался — или меня погружали — в то состояние духа, которое охватило меня во время торжественного молебна в актовом зале семинарии. На моё плечо легла рука и мгновенно прожгла жаром тонкую ткань рубашки. Я. резко обернулся. За моей спиной стоял он. Нас разделяла низкая ограда беседки. Улыбка раздвинула его жёсткие губы. Улыбался только рот, тёмные глаза были напряжены, в их взгляде присутствовало нечто засасывающее, поглощающее. И я не выдержал этого взгляда, отвернулся. — Здравствуй, Георгий! — В его дыхании ощущался запах хорошего, дорогого табака; зубы были мелкими и щербатыми.— А я тебя заждался.— В голосе слышалось удовлетворение и чувствовалась власть.

«Надо мной? Ну, нет уж!» — подумал я и сказал холодно: — Здравствуйте. — Давай сразу на «ты».— Он дружески улыбнулся.— Ведь нам вместе многое предстоит. Верно? Я промолчал. — Так что? Мы на «ты»? — В его голосе был напор. — Как вам будет угодно. — Да брось ты! — Он убрал руку с моего плеча (потом, дома, на том месте, где она лежала, я обнаружил красное пятно, как от несильного ожога. За ночь оно исчезло).— Ты не возражаешь, если я присяду рядом? — Прошу! — Я обретал некое спокойствие, свободу; ломота в висках исчезла. Но это слово — «Прошу» — сказал уже не я. Вернее, сказал я, но вместе с кем-то ещё, находящимся внутри моего сознания. Наши голоса слились в один. Он прошёл в беседку, сел рядом со мной и тоже вытянул ноги, скопировав мою позу. В этом я усмотрел насмешку и разозлился. Странно... Внезапная злость окончательно вернула мне спокойствие и уверенность. Молчание затянулось. Ветер, похоже, стих. — Здесь благодать,— заговорил он.

Теперь для меня это был обычный человек.— Как в раю. В эту беседку я прихожу иногда, в минуты вдохновения. Здесь хорошо слагаются поэтические строчки. — Ты пишешь стихи? — спросил я, сделав ударение на «ты». Он быстро, искоса взглянул на меня. В его взгляде промелькнуло нечто, похожее на тревогу. Теперь я понимаю: тот, кому я обязан был вручить трон Чингисхана, вернее силу его, почувствовал, что теряет надо мной власть. Однако он сказал совершенно спокойно (этот молодой человек, мой ровесник, явно умел владеть собой): — Да, иногда, по вдохновению, я пишу стихи. Вот и сейчас, сию минуту, сочинил. Хочешь послушать? — Хочу. — Короткое стихотворение... Мысль! Поэтическое воплощение одной мысли. «Стрекоза» — так называется стихотворение. «Значит, он давно наблюдал за мной! — подумал я.— Может быть, шёл по пятам». Он начал читать, с придыханием, со страстью и напором произнося гортанные звуки (мы говорили по-грузински). Во мне и сейчас звучит ритм этих стихов.

Вот их приблизительный перевод на русский язык: Стрекоза! Ты нежишься в лучах солнца И блистаешь своими крыльями. Но зачем ты живёшь, стрекоза? Какая от тебя польза человеку? Нет никакой пользы! Значит, стрекоза, ты должна быть уничтожена Как бесполезное, бессмысленное существо! Всё, что не приносит блага и пользы человеку, Должно быть уничтожено! — Нравится? — спросил он, мне показалось, ревниво. — Нет! — резко ответил я. Он нахмурился. И, опять преодолев себя, сказал спокойно, с нотками сарказма в голосе: ¦— Как говорят русские, о вкусах не спорят.— Он желчно улыбнулся.— А по-моему, спорят. Ты как считаешь? Я согласился с НИМ: — Да, о вкусах спорят. Довольная улыбка проскользнула по его лицу. И опять возникло молчание. Его нарушил я: — Ты сказал: «Я тебя заждался». Как это понимать? Возникла пауза, и, взглянув на своего собеседника, я увидел, как напряглись все черты его лица, он явно непроизвольно, не контролируя себя, подался вперёд.

Так со стороны выглядит человек, который прислушивается к далёкому голосу и не может до конца понять, что говорят ему. Я догадался!.. А вернее, почувствовал, осознал: он прислушивался к голосу, звучавшему внутри его сознания. Наконец, откинувшись на спинку скамейки и глубоко вздохнув с явным облегчением, он сказал: — Георгий! Давай не будем играть в прятки. Мы на этой Земле связаны с тобой неразрывной единой обшей целью, и Высшие Силы призвали нас достигнуть её.— Он замолчал, лицо его опять напряглось.— И результат наших общих усилий касается судьбы всего человечества.— Пауза. По замёршим вершинам каштанов пробежал порыв сильного ветра.— Ведь так? — Может быть,— сказал я. — Однажды... Точнее, недавно, несколько месяцев назад, мне приснился вещий сон... Мне был показан ты... — Кем? — нетерпеливо перебил я. — Стариком... Посвящённым... — Он был в белых одеждах? — Да, он был в белых одеждах... — Он сидел у костра? — Да, он сидел у костра.—

Что-то механическое появилось в голосе моего собеседника. Он как бы окаменел, глаза его застыли, остекленели. — И тот костер горел в пещере? — Именно так... В огромной пещере... — И как же я был показан тебе? — Как показан?.. Не знаю... Не помню... Нет! Погоди!.. Сейчас.— Он застывшим, остекленевшим взглядом смотрел в густые ветки каштанов на той стороне аллеи. Он явно что-то там увидел.— Да! — Он буквально захлебнулся вздохом облегчения, и напряжение отпустило его, он стал прежним.— Ты сидел у костра рядом со стариком. Мне было приказано вглядеться в тебя и запомнить твоё лицо. Я повиновался приказу. Я запомнил тебя на всю жизнь и сегодня во время молебна сразу узнал тебя! Там, в пещере, явленной в вещем сне, мне было названо твоё имя — Георгий Гурджиев.

И сказано: «От него ты получишь космическую силу, которая поможет тебе осуществить свою миссию на Земле». — Ты знаешь, в чём заключается твоя миссия? — спросил я. — Да, знаю! — последовал твёрдый ответ.— Но скажи мне, в чём будет заключена космическая сила, которую ты призван вручить мне? — Она заключена...— Наверно, полсекунды оставалось до окончания начатой фразы: «...в троне Чингисхана». Но в моём сознании прозвучал властный приказ: «Замолчи!» И дальше моим голосом мы продолжали говорить вместе с тем, кто опять руководил моей волей: — Ещё рано отвечать на этот твой вопрос.— Я замолк и встретил удивлённо-настороженный взгляд своего нового знакомого.— Сначала это «нечто», в чём заключена сила, нужная тебе, надо найти, отыскать...— проговорил я.

— И то место,— быстро, перебил он меня,— где находится это «нечто», обозначено на карте, которая была у тебя в руках в той пещере, у костра? Я промолчал. — Мы вместе отправляемся на поиски! — воскликнул он.— Мы обязательно... — Нет! В тот путь тебе не дано идти со мной... Похоже, он знал это, потому что легко согласился: — Хорошо. Но я буду помогать тебе готовиться к этому дальнему пути! — Может быть,— прошептал я. Наверно, мы сказали друг другу всё, что должны были сказать, и наступило мгновенное облегчение: казалось, беспричинно возникло ощущение радости, праздника. Только во всём теле ощущалась слабость. Мы смотрели друг на друга почти дружески. — Ты тоже поступил на первый курс? — спросил я.— Но тебя не было на экзаменах. — Нет! — засмеялся он.— Я уже на третьем курсе. В девяносто четвертом окончил духовное училище в Гори. Я родом оттуда. И сразу уехал в Тифлис держать вступительные экзамены в семинарию. Родители спят и видят меня священником.

Особенно мать. — Как же тебя зовут? — спросил я. Он засмеялся, протягивая мне руку: — Будем знакомы! — Рукопожатие было сильным, энергичным, цепким.— Иосиф Джугашвили. Вечером он пригласил меня к себе: «Поужинаем, поговорим». Тот, кому, получив трон Чингисхана, предстояло спасти человечество, снимал небольшую комнату в ветхом доме, в каком-то безымянном переулке старого города. К нему надо было добираться по узким закоулкам, переходам, каменным лестницам, через захламлённые дворы, где между отполированными временем и людьми камнями росла высохшая жёлтая трава, сушилось бельё на длинных верёвках, бегали дети, занятые своими шумными играми, женщины громко, обсуждали последние новости; стояли терпкие запахи жареной баранины, острых специй, фруктов. Иосиф шёл впереди, изредка оборачиваясь, говорил: — Уже скоро. Или: — Мы с тобой в самом центре народной жизни так называемого мелкобуржуазного класса грузинского общества.

И вдруг спрашивал: — Ты тоже отказался жить в их казарме? — В какой казарме? — не сразу понял я. — Пцхе! — невольно поморщился он и сплюнул сквозь щербатые зубы.— Ну, при семинарии, «общий дом». Тоже кирпичный, двухэтажный. Там комнаты-кельи. Семинаристы живут по два-три человека в каждой. Только у выпускников отдельные комнаты. А вообще все семинаристы по уставу нашей богадельни должны жить при ней «от» и «до». Это наш ректор-либерал разрешает снимать квартиру тому, у кого есть возможность.— Он опять сплюнул и сказал с непонятной внезапной злостью: — Терпеть не могу либералов! Наконец мы пришли. Комната, которую снимал Джугашвили, находилась в старом, типично тифлисском, густо населённом доме.

— Прямо коммуна,— желчно бросил мой новый... как сказать — знакомый, хозяин? Не знаю... Жильё его с отдельным входом состояло из небольшой прихожей, достопримечательностями которой был медный, давно не чищенный умывальник с эмалированным тазом под ним (в нём застыла мутная мыльная вода) да керосинка с закопчённым оконцем, и довольно просторной, аскетично обставленной комнаты: стол у голого окна (оно выходило на заросший кустами пустырь и на развалины не то церкви, не то каменного дома), кушетка, накрытая плотным шерстяным одеялом, два разномастных стула и обшарпанный шкаф для одежды. Кажется, всё. Помню, я был поражён полным отсутствием книг в этом жилише. Голые стены, никаких картин. Только на подоконнике в рамке под стеклом стояла фотография женщины средних лет, суровой, замкнутой на вид, в чёрном платке, повязанном низко на глаза. — Мама,— сказал Иосиф, и в голосе его появилась мягкость.

Вопрос об отце уже готов был сорваться с моих губ, но «Тот, который...» (пожалуй, ещё не раз в своих записках я буду называть его именно так: «Тот, который...») опередил меня: — Мой отец сапожник. Ладно бы слыл за хорошего мастера,— в голосе его звучало презрение.— Ан нет. Пьёт без меры. Вполне оправдывает русскую поговорку «пьёт, как сапожник». Нет! — перешёл опять на грузинский Иосиф.— Чтобы его карточка стояла рядом с маминой? Никогда! — Похоже, в нём начала подниматься волна чёрных, злых чувств, и мгновенным усилием воли он подавил её.— Всё! Садись к столу. Будем ужинать и беседовать. Ужин был, подобно квартире, аскетический. Впрочем, как сказать... Большой кувшин прохладного вина («Хванчкара,— сказал он,— моё любимое»), молодой овечий сыр, тёплая лепёшка (за ней Иосиф сходил куда-то вниз, я слышал, как он разговаривает с кем-то, судя по голосу, со стариком; вернувшись, он сказал: «Тут внизу пекарь живёт, маленькая пекарня у него.

— Он зло прищурился: — Частник, мелкая буржуазия...»), грецкие орехи, продолговатая жёлтая дыня, треснувшая от спелости и истекавшая ароматным соком. Мы выпили по стакану вина, оно было действительно великолепным. — Кушай, дорогой.— Он начал трапезу с дольки дыни, и с усов закапал сок.— И давай с самого начала определимся в главном... Тебе предстоит отправиться в дальний путь, чтобы найти «нечто» — для меня. Так? —Так... — И вот основной вопрос: что тебе для этого нужно? — Убеждённость, что в этом — цель и смысл моей жизни! — страстно воскликнул я. — И ты убеждён? — Да, я убеждён! Мы выпили ещё по стакану вина. Овечий сыр таял во рту. Сосед Иосифа, пекарь, представитель мелкой буржуазии, был наверняка мастером своего дела — его лепешка была превосходной. — Одной убеждённости,— несколько снисходительно и с нотками назидания в голосе сказал хозяин квартиры,— явно мало. Что для твоего похода...—

Он задумался.— Я предполагаю, в Тибет... Что нужно ещё? «Он знает всё! — пронеслось в моём сознании.— И о том, что сила, нужная ему, заключена в троне Чингисхана,— тоже». И опять я чуть было не проговорился. По лицу «Того, который...» проскользнула мимолётная улыбка, полная иронии. — Ещё нужны люди, верные попутчики.— Я почему-то заторопился.— Человек пять-шесть, которые готовы будут разделить со мной все тяготы пути... — Они будут знать твою цель? — перебил Иосиф. — Нет... Не знаю... Пожалуй, так: до конца они не могут быть посвящены... — И правильно! — засмеялся будущий спаситель человечества.— Зачем посвящать? Хорошо заплатим — и сделают всё, как надо. А там видно будет...— Он тяжело задумался — лицо напряглось, черты окаменели. Но вот послышался вздох облегчения — явно было принято какое-то решение.— Тебе понадобятся лошади, ишаки для перевозки всего необходимого: оружия, одежды, прочего снаряжения. Нужны будут деньги на всякие непредвиденные расходы.

Восточные люди любят подарки. Он разразился внезапным громким смехом.— Другими словами, для осуществления твоего похода... успешного похода... нужны большие... очень большие средства! Ты со мной согласен? — Да, согласен,— ответил я и подумал: «Всех моих сбережений не хватит». Иосиф Джугашвили стоял у окна, спиной ко мне, что-то рассматривая на пустыре. Потом сказал еле слышно: — Не хватит... «Он читает мои мысли? Нет... Показалось...» Иосиф резко повернулся ко мне — его глаза были неподвижны, зрачки расширились. — Мы, Георгий, достанем деньги для твоего похода! Мы достанем денег столько, сколько будет нужно. Я не мог отвести взгляда от его завораживающих глаз. Моя воля отсутствовала, была парализована — я был в то мгновение в его власти. Он проводил меня. Мы спустились из старого города в центр Тифлиса, прошли по набережной Куры, заполненной гуляющей шумной толпой, был воскресный душный вечер. Разговор теперь был ни о чём. Я чувствовал непонятную слабость, рассеянность, порой не сразу мог понять, о чём он меня спрашивает. Подобное состояние я испытывал впервые в жизни.

Прощаясь со мной, Иосиф сказал: — В ближайшие дни я тебя познакомлю с несколькими моими товарищами. Ты не думай, что в нашей благословенной семинарии тишь и благодать. Мы тут не сидим сложа руки.— И, нагнувшись к моему уху, он прошептал: — С русским самодержавием, с их засилием у нас на Кавказе надо бороться! Ты со мной согласен? Я был ошеломлен услышанным, однако тоже прошептал, почти покорно: — Согласен. А дальше... Мне чрезвычайно трудно рассказать о трёх годах своей жизни в Тифлисе. Я как бы раздвоился. Первые два года я прилежно учился в семинарии, постоянно шёл в числе первых, чем несказанно радовал своих родителей и преподавателей семинарии во главе с ректором, который, по словам Иосифа Джугашвили, был либералом. Однако сам я все больше понимал, чувствовал, осознавал: быть священником — не моё призвание, не мой путь.

Уже на первом курсе я понял это и не покинул духовное православное училище только из-за родителей: я боялся их огорчить, сознавая тем не менее, что только оттягиваю неизбежное. И я с головой окунулся в то, чем со страстью и кипучей энергией занимался Иосиф,— в политическую борьбу, и непонятным образом как бы со стороны наблюдал за теми изменениями, которые происходили во мне, в моем мировоззрении. Нельзя сказать, чтобы я был совсем чужд интереса к политической жизни Российской империи, подданным которой числился. Я читал русские газеты и журналы, местные и приходящие из Москвы и Петербурга; иногда я принимал участие — впрочем, больше как слушатель — в политических спорах; я достаточно, порой болезненно ощущал социальную несправедливость, воочию видел русификацию Кавказа и Закавказья, остро реагировал на несправедливые или, что было чаще всего, глупые действия русской администрации в так называемом национальном вопросе.

Однако всё это было для меня в ранней юности и в первые годы самостоятельной жизни лишь как некий фон, на котором происходило моё духовное развитие, где главными были вопросы мироздания, Бога, проблемы добра и зла во вселенском масштабе, мучительные вопросы предназначения человека на земле, загадка смерти, мир ирреального, эзотерического, оккультного. И вот с первого же знакомства с «Тем, который...» всё изменилось: политические, революционные страсти полностью захватили меня. Я окунулся в совершенно другую, яростную, опасную жизнь. Всё началось с подпольного заседания группы «Месаме-даси», первой грузинской социал-демократической организации, созданной, оказывается, ещё в 1892 году. Эта группа, на тайные собрания которой я попал,— Иосиф Джугашвили являлся её руководителем,— была «марксистским меньшинством», зародышем будущей революционной партии большевистского толка в Закавказье. — Все остальные в «Месаме-даси»,— сказал мне Иосиф, когда мы глубокой ночью, соблюдая все предосторожности, возвращались с этого собрания, буквально ошеломившего меня,— трусливая шваль.

Они, видите ли, стоят на позициях «легального марксизма»: никакого насилия, никаких крайних проявлений классовых столкновений. Их узколобый идеал — буржуазный национализм, парламентские методы борьбы в рамках закона. Ничего! — Он невольно повысил голос и тут же опять перешёл на злой шепот: — Мы ещё над ними посмеёмся. И вся эта интеллигентная публика горько заплачет. Очень даже горько!.. Само это сборище происходило, как ни странно, в аристократическом районе Тифлиса, в роскошном доме, и его молодой хозяин (родители были в отъезде, путешествовали по Европе), картинно красивый, с бледным надменным лицом, обрамлённым чёрной бородкой, в черкеске, мягких сапогах, с тонкой талией, которого все звали Додиком, угощал присутствующих изысканным ужином — многие блюда мне были неизвестны,— и обслуживал всю шумную компанию молчаливый, бесстрастный лакей, тоже молодой и чем-то неуловимо похожий на гостеприимного Додика. Всего собралось человек пятнадцать, и Иосиф, представив меня как своего друга и единомышленника, «за которого я ручаюсь головой», познакомил меня со своими ближайшими соратниками; память сохранила лишь две фамилии — Цулунидзе и Кецховели.

Как звали остальных, ещё троих или четверых,— забыл. Одно помню: все молодые, темпераментные, бородатые, нетерпеливые. Всех их объединяла ненависть, какая-то чёрная злоба к «врагам» и к тем, кто был не согласен с ними. На собраниях назывались фамилии, партии или организации, промышленные предприятия, банки. Затем всё подверглось анализу и критике с позиций «классовой борьбы», «эксплуатации трудового народа», «национального гнёта», «солидарности пролетариата всех стран» и так далее. Часто звучало: уничтожить, разоблачить, пригвоздить к позорному столбу, не останавливаться перед жертвами на пути к намеченной цели... Глаза сверкали, лица горели, эмоции перехлёстывали через край, и, думаю, громогласные речи слышали и в соседних домах, хотя и было уже за полночь. Лишь хозяин дома Додик не принимал участия в дискуссиях. Он, удобно развалившись в мягком кресле, потягивал из бокала густое тёмное вино, внимательно слушал ораторов, рассеянно улыбался.

Он явно получал удовольствие, очевидно воспринимая всё происходящее как забавный спектакль в своём домашнем театре. Дорого обойдётся семейству Чаридзе, владельцу огромного дела «Грузинский чай», «забава» младшего отпрыска Додика. 1920 год не за Кавказскими горами... Споры спорами, но и о застолье подпольщики не забывали. И долгим грузинским тостам не было конца. Однажды кто-то после того, как был произнесён витиеватый игривый тост «за милых женщин», сказал: — А не поехать ли нам, товарищи и господа, в заведение мадам Розалии? — На подобные мероприятия,— сказал весьма хмурый, заросший рыжеватой бородой революционер,— у меня в партийной кассе денег нет. После небольшой, несколько конфузливой дискуссии предложение посетить заведение мадам Розалии, «где красотки почище парижских», было отвергнуто — правда, без особого энтузиазма. «Тот, который...» шепнул мне на ухо: — Наш кассир — тоже из семинарии. Мой сокурсник.

Тут из нашей богадельни — шестеро. Орлы! Придёт время, ты их увидишь в деле. Действительно, «орлов» я увидел в деле — правда, через два года. Но и до тех уличных столкновений с полицией, в которых ближайшие соратники Иосифа Джугашвили (сам он в непосредственном революционном действе не участвовал) были прямыми зачинщиками беспорядков,— я близко узнал их в «практической» революционной работе. Они руководили подпольными марксистскими кружками, распространяли листовки, проводили маёвки в окрестностях Тифлиса (с соблюдением строжайших правил конспирации), читали запрещённую политическую литературу. Тогда и я впервые проштудировал какую-то работу Ленина, названия не помню, тоненькая брошюрка, подписано — Тулин. Статья поразила меня своей кровожадностью, но и — не скрою — увлекла, и всё это, похожее на опасные жестокие игры взрослых людей, захватывало. Первым перемены, произошедшие со мной, заметил Абрам Елов. Однажды за ужином — это было в феврале или марте 1898 года — он у меня спросил: — Скажи, Гога, что с тобой происходит? Я поперхнулся глотком чая: — Ты о чём? — Ты за собой ничего не замечаешь? — Абрам! Не говори загадками! — взбеленился я. — Ты стал злым, нетерпимым, раздражительным. Всегда куда-то спешишь.

Забросил наши любимые книги. Когда мы с тобой говорили последний раз о древней армянской философии? Я молчал... Этой тирадой друга я был застигнут врасплох. — Читаешь какую-то ерунду. Уж прости... Ты оставил на столе тощую книжонку. Я заглянул. Социалистический бред, галиматья, призыв к насилию и крови. Ты что, веришь в это... Я не дал ему говорить дальше. Во мне что-то взорвалось, жаркая волна накрыла меня с головой, я кричал, не помня себя: — Ты что, не видишь, как живёт простой народ под гнётом эксплуататоров и богатеев? Не видишь социальной несправедливости, царящей вокруг нас? А национальный гнёт русского самодержавия? Разве мы с тобой не испытываем его на себе? Только непримиримая классовая борьба, только революция... Я кричал ещё что-то в этом роде. Красный туман, сухой и жаркий, застилал мне глаза. Наконец сквозь него ко мне проник печальный, сочувствующий взгляд Абрама, и я услышал его тихий, спокойный голос: — Ты заболел, Гога. Опасно заболел. Я не знаю, как называется твоя хворь, но микробы её смертоносны. Насилием вы хотите изменить мир к лучшему?

Ведь мы с тобой прочитали столько мудрых, великих книг. И когда в них исследуется минувшее, есть в этих трудах единый вывод. Может быть, сейчас ты сам сделаешь его? Я молчал... — Этот вывод прост, как дважды два: насилие в истории ведёт только к умножению насилия, пролитая кровь — к ещё большему кровопролитию. Я хотел что-то сказать, возразить, но Абрам Елов остановил меня резким жестом руки (он, всегда такой мягкий, покладистый...): — Молчи! Я не хочу тебя слушать, Гога! Тебе надо серьёзно подумать обо всём, что с тобой происходит,—пока не поздно. И кто те люди, под влияние которых ты попал? Разберись... Я хотел опять возразить, но снова был остановлен тем же жестом: — Всё, всё! Сейчас ты ничего не скажешь путного. Остынь. Спокойно обо всем подумай. И Абрам, не закончив ужина, поднялся, вышел из комнаты и осторожно прикрыл за собой дверь.

К сожалению, эта тема больше не возникала в наших разговорах — на неё попросту не оставалось времени: в ту пору Елов уже собирался в Москву продолжать образование. И скоро уехал. Наши отношения прервались на несколько лет и возобновились только в разгар Первой мировой войны — мы встретились в Санкт-Петербурге осенью 1916 года, опять разъехались, но уже, как прежде, будучи друзьями, и наша переписка не прекращается до сих пор. А тогда в гостиной своей уютной квартиры на Молоканской улице за столом с несъеденным ужином я остался один и впервые задумался: действительно, что же со мной произошло? И что происходит сейчас? Тогда у меня не было ответа на эти вопросы... Сейчас я их знаю. Во мне были разбужены некие могучие, клокочущие яростной энергией силы, которые, возможно, заложены в каждом человеке. Они лишь спят до поры.

Впрочем, могут и никогда не проснуться. Всё зависит от хозяина, собственника этих сил. Так думаю я теперь. И силы эти — зло, нетерпимость, раздражение, алчность и ненасытное стремление к власти. Боже! Как легко сейчас судить самого себя, того, двадцатилетнего, когда жизнь прожита и всё позади!.. А в ту пору эти силы маскировались в одежды борьбы за справедливость, за счастье простых людей, и хотя я порой испытывал смутную тревогу, на короткие периоды погружался в душевный дискомфорт, в целом был захвачен новыми жгучими страстями и доволен тем, как складывается моя жизнь под предводительством «Того, который...». Ему, найдя трон Чингисхана, я должен был передать оккультную невероятную силу. В этом я не сомневался ни минуты. Но странное дело! В первые два года моей тифлисской жизни то, что поручил мне Учитель, Великий Посвящённый Шамбалы, как бы померкло и отодвинулось на второй план. А на первом плане было участие в политической борьбе под руководством Иосифа Джугашвили. Теперь-то я знаю: это тоже был путь. Путь к трону Чингисхана...

И здесь надо сказать вот о чём. Я не раскрыл тайны трона Абраму Елову. Её в ту пору знали трое: я, Саркис Погосян (при прощании в Бомбее я исповедался ему, и Саркис благословил меня на выполнение высшего предназначения, ниспосланного мне судьбой, поклявшись хранить эту тайну до гробовой доски); третьим был теперь Иосиф Джугашвили. Если бы я, как перед Саркисом, исповедался и перед Абрамом!.. Может быть, всё сложилось бы иначе? И — с полной убеждённостью могу сейчас сказать — мировая история в двадцатом веке не была бы столь кровавой. Особенно для России. Август 1900 года. В августе 1900-го (была, если память мне не изменяет, суббота) я увидел «орлов» «Того, который...»в деле. Я только что вернулся из Карса — продолжались летние каникулы — в подавленном, тяжёлом настроении: дома было трудное объяснение с отцом.

Я сказал ему, что в сентябре уже не вернусь в семинарию, духовный сан — не моё призвание, я в этом убедился, я выбираю путь политического борца за интересы угнетённых трудящихся масс. Именно такими словами я излагал отцу свою позицию. Отец выслушал меня спокойно, ни разу не перебив. А у меня получился монолог, и казённое изложение «позиции» компенсировалось страстностью и пафосом, которые прямо-таки распирали меня. Наконец я замолчал. — Всё? — спросил отец. — Всё,— подтвердил я с облегчением. — Тебя подменили,— сказал отец.— Уезжай. Я не хочу тебя видеть. Я верю лишь в одно: то, что мы с матерью и господин Бош вложили в тебя, и то, чего ты добился сам, не может пойти прахом. На тебя нашло затмение. Твой разум помутился, а сердце ожесточилось. Я не знаю причины этого, её знаешь ты. Вот и разбирайся сам.

Ты уже совсем взрослый. И знай: если ты останешься таким, как сейчас, больше на пороге отчего дома не появляйся — здесь у тебя уже не будет отца.— Он помедлил немного и добавил: — Матери тоже не будет. Так мы расстались в тот раз, и нетрудно представить, в каком состоянии духа я находился, приехав в Тифлис. Итак, августовская суббота 1900 года, позднее утро; зной, в раскалённом белесом небе, кажется, застыло беспощадно палящее солнце. Ни единого дуновения ветра. Душно... Я рассеянно выкладываю на стол и диван вещи из дорожного сундука, а в ушах у меня отцовский голос: «...больше на пороге отчего дома не появляйся...» Торопливые шаги на крыльце, энергичный, нетерпеливый стук в дверь. — Не заперто! На пороге — Иосиф Джугашвили. Быстр, стремителен, в глазах — ярость и тёмное пламя, он весь — сгусток энергии и воли. Он не даёт мне открыть рта, говорит быстро, захлебываясь словами: — Бросай всё! Идём! — Куда? Зачем? — Мы их вывели на улицы! — Кого? — Железнодорожников!..

Рабочих мастерских и депо! Пока демонстрация... Но всё приготовлено для стачки. Да идём же! И уже на ходу, когда мы почти бежали к центру города, он, хищно озираясь по сторонам, выкрикнул: — Главное — устроить столкновение с полицией и жандармами!.. — Устроить? — недоумеваю я. — Да! Да! Устроить! — Он нервно засмеялся.— Необходимо небольшое кровопускание... От изумления я остановился. — Кровопускание? — Именно! — «Тот, который...» опять засмеялся, показывая неровные зубы.— Ты разве не знаешь строк русского революционного поэта: «Дело прочно, когда под ним струится кровь!» Ты что стоишь столбом? Мы все пропустим! И вот мы в центре Тифлиса, на набережной Куры. Я впервые вижу революционную демонстрацию... Я потрясён... — Успели!..— шепчет Иосиф Джугашвили и, схватив меня за локоть, увлекает под проходную арку ворот небольшого каменного дома (я успеваю заметить, что, несмотря на жару, все окна в нём наглухо закрыты). Из подворотни мы наблюдали за происходящим.

По улице шла колонна железнодорожных рабочих, все в тёмных рубашках, в сапогах. Хмурые, решительные лица. И — это особенно поражало — ни единого возгласа, только мерный гул шагов по каменной брусчатке. Нет, шли не только железнодорожники. Я увидел среди них форменные тужурки студентов, рядом с мужчинами шли молодые женщины в длинных, до пола, юбках, и у них тоже — как непривычно! — хмурые, даже злобные лица. Кто-то несёт красный флаг, кто-то плакаты: «Восьмичасовой рабочий день!», «Торговлю в лавках — под контроль профсоюза!», «Открыть санитарный пост в депо!». Все эти плакаты — на русском языке. Но вот — на грузинском: «Да здравствует свободная Грузия!», «Долой самодержавный гнёт!», «Долой царских сатрапов!» Меня начинает бить нервный озноб. Опять плакаты: «Смерть царизму!», «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», «Товарищи! На баррикады!». — Смотри! Смотри!..— сжал мне руку «Тот, который...», и я почувствовал опаляющий жар его ладони.— Мои!..

Да, я сразу узнал «орлов» Иосифа. Их трое, бородатых, стремительных, в рубашках и сапогах, как у железнодорожников. Возникнув непонятно откуда, они бежали вдоль колонны и кричали: — Товарищи! В переулках жандармы и казаки! — Нас не запугать! — Бей!.. И уже крики из колонны демонстрантов: — Бей!.. — К оружию! — Бей буржуев! Я увидел, как один из «орлов» запустил тяжёлым булыжником в витрину ювелирного магазина. Затрещали стёкла, разлетелись вдребезги. И всё смешалось: крики, топот ног, где-то ещё звон разбитых витрин. Из переулка на набережной Куры действительно появились казаки на храпящих лошадях, размахивавшие нагайками. Их окружила ревущая толпа... — Убивают! — раздался истошный вопль. У стены дома на противоположной стороне улицы медленно опустился на землю пожилой человек с окровавленным лицом... — Так! Так!..— шепчет рядом со мной Иосиф Джугашвили. Моё сердце обливалось жаром, розово-красный туман застилал глаза.

Я схватил его за руку: — Бежим! Мы должны быть рядом со своими! — Ты что?..— Он вырвал руку.— Спятил? Я же почти нелегал! Меня всюду ищут полицейские ищейки... Действительно... Я забыл сказать: ещё в мае прошлого года Иосифа Джугашвили исключили из семинарии «за пропаганду марксизма» — так было сказано в указе, подписанном «ректором-либералом». Иосиф перешёл на нелегальное положение, ему пришлось сменить квартиру. — Тогда я один! Я ринулся в самую гущу свалки, в центре которой увидел одного из «орлов» (его звали Александром Кунадзе) — у него тоже было разбито лицо, по бороде текла густая, казалось, чёрная кровь. Джугашвили что-то крикнул мне вслед, но я не услышал что, только его последняя фраза достигла моего сознания: — Вечером обязательно будь у меня! И вот я в гуще столкновения.

Вместе с другими демонстрантами, тут же потеряв из виду Кунадзе, я стащил с седла тучного казака с тугим, красным, бородатым лицом (он изумлённо и обалдело таращил бессмысленные глаза), и мы били его, с ожесточением и удовольствием, ногами, а он сначала, скрючившись, сжавшись в комок, только сопел, закрывая голову руками, и вдруг закричал неожиданно высоким, писклявым голосом: — Братцы! Пожалейтя-а-а!.. Но мы продолжали бить, и я был весь во власти ненависти, темной злости и непонятного, неведомого мне раньше, темного сладострастия... Я бил, бил, бил свою беззащитную жертву, уже только мычащую под нашими ударами, и на булыжниках рваными сгустками темнела его подлая, поганая кровь. Я ненавидел, ненавидел! Ненавидел!..

Да здравствует свободный труд! Смерть угнетателям трудового народа и их наймитам!.. Я видел, как, надвигаясь на орущую толпу, размахивавшую кулаками, напирая на неё лошадиными мордами — с удил летела в стороны розоватая пена,— к своему поверженному товарищу рвались три казака, направо и налево орудуя нагайками. Всё остальное произошло неестественно быстро. На меня упала тень, обернувшись — я только что ещё раз ударил ногой казака, который уже не шевелился,— я увидел перед собой коричневую потную грудь лошади, где-то вверху — её оскаленная морда, но я не успел рассмотреть всадника: лошадь плясала под ним, я видел нагайку в руке, и её свистящий удар поразил пустоту совсем рядом с моей головой.

И тут лошадь стремительно вскинулась на дыбы, я успел разглядеть блестящую подкову на её копыте (как будто специально надраенную ради такого случая...). И туг удар второго лошадиного копыта обрушился на мою голову. Боли не было — только, пожалуй, удивление: я легко, в свободном парении, лечу куда-то, а вокруг меня всё стремительно меркнет, погружается во тьму. ...Я открыл глаза и ничего не мог понять. Где я? Что со мной? В голове — мерный и успокаивающий гул, он то удалялся, то приближался — так волны моря накатываются на песчаный берег. Боли я не ощущал никакой, только сухость во рту и немного — тошноту. Оказывается, я лежал на старом ватном одеяле — оно было все в дырах, протёртое.

Лежал в саду, потому что над головой раскинулся шатёр из густых зелёных ветвей, и на них ярко-жёлтыми шариками висели плоды. «Алыча»,— подумал я и почувствовал, что ужасно хочу пить. Голова моя оказалась туго повязанной куском материи, я ощупал её и удивился: нет, не болит. Но это прикосновение мгновенно возвратило мне память. Сначала я увидел перед собой потную лошадиную грудь, потом переднюю лошадиную ногу со сверкающей, кажется, новенькой подковой. И всё прокрутилось в моей гудящей голове в обратном порядке, вплоть до прохладной каменной подворотни, из которой мы с Иосифом Джугашвили наблюдали за пока ещё мирной, молчаливой демонстрацией железнодорожников.

Тут я вспомнил о поверженном казаке, которого я, вместе с другими, избивал ногами, и это ужаснуло меня. Я гнал от себя воспоминание о звуке ударов моих сапог по телу казака, глухих, чмокающих,— но эти невыносимые звуки я слышал снова и снова. Всё похолодело внутри меня: «Неужели это был я? Нет, невозможно!..» Но память вновь быстро раскручивает ленту с картинками вспять: рабочий-железнодорожник с окровавленным лицом медленно сползает по стене вниз, разбита витрина ювелирного магазина, мельтешат плакаты над головами демонстрантов,— и всё заканчивается в каменной подворотне: «Смотри! Смотри!» — сжимает мне руку «Тот, который...». ...Надо мной склонилась незнакомая старуха — смуглое лицо, иссечённое глубокими морщинами, седые волосы заправлены под тёмный платок; внимательные, сочувствующие, полные спокойствия и терпения глаза. — Очнулся, сынок? — спросила она по-армянски. — Где я? — Тебя принесли... Наверно, твои друзья. Не бойся. К нам не заглядывает полиция.

Вот, выпей.— Она протянула мне прохладный глиняный кувшин, покрытый влажной испариной.— Молодое вино, совсем лёгкое. Я с жадностью, не отрываясь, выпил весь кувшин до дна (сейчас я думаю: больше в своей жизни я никогда не пил такого благодатного, волшебного молодого вина). Я пил и чувствовал, что силы возвращались ко мне, светлела голова, шум в ушах стихал. Я легко поднялся со своего ложа. — Тебе бы ещё полежать, сынок. Отдохнуть. — Нет, я чувствую себя вполне здоровым. За всё спасибо. Я никогда не забуду ни вас, ни вашего вина,— сказал я и встретил взгляд этой старой армянской женщины. Его я тоже сохранил в памяти на всю жизнь. В этом взгляде были сочувствие, сострадание, скорбь. И — осуждение. — Мне по этой тропинке? — спросил я. — Да. Она выведет тебя к огородам. А дальше надо идти мимо маленького кладбища и часовни. Там уже давно никого не хоронят.

Только пасутся козы. Сделав первые несколько шагов, я остановился — потемнело в глазах, закружилась голова, меня шатнуло в сторону. Я оглянулся — старая женщина смотрела мне вслед. — Не спеши,— тихо сказала она. — Да. Я осторожно. До свидания! — Храни тебя Бог, сынок.— Она перекрестила меня.— И заклинаю: не проливай кровь — ни свою, ни врагов. Скоро я уже миновал заброшенное кладбище с полуразрушенной часовенкой. На нём в пожухлой траве среди могил действительно паслись козы. «Куда?» — спросил я себя. И почти мгновенно услышал голос Иосифа Джугашвили.- «Вечером обязательно будь у меня!» В ту пору «Тот, который...» работал в обсерватории на горе Давида.

Там же у него была небольшая квартирка из двух комнатушек. Мы, подпольщики, революционеры, часто встречались у него по вечерам, под видом дружеских пирушек проводили там свои тайные совещания, строили планы, слушали своего лидера. Надо сказать, Джугашвили никогда не был многословным, чего не скажешь о его грузинских единомышленниках. В тот памятный вечер я добрался до него довольно поздно, над Тифлисом уже сгущались сиреневые августовские сумерки, в небе проклюнулись первые робкие звёзды, из-за дальних гор показалась ещё бледная, прозрачная луна, словно какой-то невидимый гигант откусил её край. Иосиф очень обрадовался моему приходу: — Ты первый! Молодец! — Он не обратил внимания на повязку вокруг моей головы.

Впрочем, раны я не получил, только огромную шишку выше лба. Лошадь сильным ударом подковой сбила меня с ног и оглушила.— Соберёмся, обсудим нашу бузу. Вроде всё получилось на славу. А пока — выпей вина. На столе подпольщиков ожидали два больших кувшина. — Здесь — цинандали. Здесь — моя любимая хванчкара. Мне не хотелось больше пить, и я отказался. — Как хочешь, друг! Тогда я — в гордом одиночестве. Иосиф налил себе полный стакан хванчкары и залпом выпил его. Похоже, он без меня уже не раз прикладывался к любимому напитку: глаза его лихорадочно блестели, он быстро, бесшумно ходил по тесной комнате из угла в угол и чем-то неуловимо напоминал хищного опасного зверя, попавшего в клетку и рвущегося на свободу. — Чую, Георгий, чую! — возбуждённо говорил он.— Мы накануне больших событий. Только бы не упустить момент! И что в нашей борьбе самое главное? Скажи: что самое главное? Я не знал, что самое главное. Попросту никогда не думал об этом.

Подойдя ко мне вплотную, дыша мне в лицо винным перегаром, он пристально, не мигая, глядел мне в глаза (я не посмел отвести взгляда) и прошептал: — Власть! Захват власти! — и опять бесшумно забегал по комнате.— Да куда же они все запропастились? Между тем за окном уже совсем стемнело, чёрное южное небо было усыпано редкими звёздами. Их было совсем немного. Наверно, потому, что уже высоко над горизонтом поднялась яркая луна, казавшаяся теперь чуть-чуть розовой. Прошел час. Второй. Никто так и не пришёл. «Тот, который...» был уже порядочно пьян и неистовствовал. Я раньше никогда не видел его в такой бешеной, необузданной ярости: он метался по комнате, грохнул об пол пустой кувшин, в котором раньше была хванчкара, и во все стороны разлетелись осколки. Он орал, брызгая слюной: — Шакалы! Трусливые шакалы! Вонючие дохлые крысы! Испугались первой драки! Попрятались по углам! Ненавижу! Задушу! Убью!.. И вдруг, наткнувшись на мой изумлённо-испуганный взгляд, сразу успокоился.

Его лицо было покрыто мелкими бисеринками пота, и Иосиф вытер его рукавом рубашки. — Прости,— сказал он тихо, спокойно, миролюбиво.— Нервы расшатались. Наша с тобой работа — сплошные нервы. Второй час ночи. Оставайся у меня. Будешь спать вот здесь, на диване. Дам тебе мамину пуховую подушку. Такая сладкая подушка!.. Будешь видеть сладкие сны. Девушки приснятся, дорогой! — «Тот, который...» громко засмеялся.— Приснятся, представляешь, на берегу горного ручья. Они снимают одежды, чтобы искупаться, а ты подглядываешь из-за кустов. И тут я решился... Я давно хотел попросить его об этом, но при посторонних — а посторонние рядом были почти всегда — стеснялся, даже сам не могу понять почему. — Иосиф,— сказал я,— мне совсем не хочется спать. На его уже сонном лице возникли настороженность и интерес. — И чего же тебе хочется? — спросил он, позёвывая. Я знал о том, что в обсерватории недавно установили телескоп новейшей конструкции — увеличение в сотни раз!

В отрочестве я впервые взглянул на ночное небо в домашний телескоп отца Боша, приближавший космос только десятикратно,— и ошеломляющее впечатление до сих пор не изгладилось из моей памяти. А если — в сотни раз?.. — Ведь в обсерватории установили новый телескоп? — Да, это так.— Напряжённость исчезла, интерес остался.— Привезён из Англии. — Я мог бы?.. — Понятно! — перебил меня Иосиф...».— Можешь! Идём! — Он тяжело поднялся, не оглядываясь, направился к двери. Я поспешно последовал за ним. И мы оказались на крыльце его квартиры, окунувшись в тёплую тихую ночь. — Просто удивительно! — Он говорил задумчиво, похоже, больше самому себе.— Чего это у всех у вас тяга пялиться через телескоп в небо, в эту бессмыслицу и пустоту? Любопытство? Нет...— Иосиф, похоже, сокрушённо покачал головой.— Тут что-то другое... Пошли, пошли! Я — смотритель телескопа. Надо проверять исправность приборов, следить за температурой воздуха. А! Долго рассказывать, скучно.

К телескопу имею доступ в любое время суток.— Мы уже шли по узкой аллейке, которая неуклонно поднималась к двухэтажному зданию под округлой крышей, казавшейся в лунном свете тёмно-синей. - Я догадываюсь.— В голосе его был сарказм, даже презрение.— В этом хаосе и бессмыслице,— Джугашвили сделал руками движение, словно обнимал небесную сферу,— вы пытаетесь найти смысл жизни, Бога, ответы на всякие так называемые великие вопросы. Бессмертие... Жизнь души... Вшивый интеллигентский бред! Чушь! Нет там ничего и никого! Ответы на все вопросы человеческой жизни здесь! Только здесь, на земле. И больше — нигде. Потому что там,— «Тот, который...» ткнул пальцем в небо,— ничего и никого нету! Ни-че-го! И ни-ко-го! — А звёзды? — пролепетал я в полном ошеломлении.— Солнце? Планеты? Мы уже стояли у дверей главного здания обсерватории, в котором помещался телескоп.

И вдруг Иосиф, приблизившись ко мне вплотную, заорал мне в лицо: — Это — мираж! Понимаешь? — Глаза его были безумны.— Мираж! В дверях появился пожилой заспанный солдат с винтовкой, штык которой поражал воображение своей длиной. Это была ночная охрана телескопа. Иосиф мгновенно, как от прикосновения невидимой волшебной палочки, успокоился, что-то тихо сказал солдату, тот безразлично кивнул лохматой головой и, почёсываясь, скрылся в дверях. — Иногда глубокой ночью,— сказал Иосиф, и теперь только скука была в его голосе,— не бывает электричества. Сейчас узнаем, везучий ты или нет.— Он щёлкнул в темноте невидимым выключателем. Прихожая осветилась ярким светом.— Везучий. Пошли!

Дневник читал член русского географического общества (РГО) города Армавира Фролов Сергей
Источник: http://darkbook.ru/misticheskiye-tayny-gurdzhiyeva-2
В ОБЩЕНИИ С ЛЮДЬМИ, МЫ ПОЗНАЁМ СЕБЯ, В ОБЩЕНИИ С СОБОЙ, МЫ ПОЗНАЁМ БОГА. ХОЧУ ВСПОМНИТЬ....ВСЁ ТО,ЧТО ЗНАЛА....ДО ЭТОЙ ЖИЗНИ, УЗНАТЬ НОВОЕ, И ВСЁ ПЕРЕДАТЬ ЛЮДЯМ И ЗЕМЛЕ
Аватара пользователя
РАМОНА-ДАЭРА
Администратор
 
Сообщения: 4798
Зарегистрирован: 24 ноя 2013, 20:28

Re: ГУРДЖИЕВ ГЕОРГИЙ ИВАНОВИЧ

Сообщение РАМОНА-ДАЭРА » 30 дек 2017, 15:04

Продолжение. Гурджиев и Сталин

Мы оказались в круглом зале с куполообразным потолком. И в центре его, устремив свою трубу под углом к стене, стоял телескоп. — Давай по всей программе, коли ты оказался здесь,— буднично сказал Иосиф — Садись вот сюда.— Я выполнил приказ, усевшись на вращающийся, как у пианино, стульчик перед телескопом.— Смотри: вот этот рычажок на панели. Движение по шкале — увеличение в десять раз, в пятьдесят, в сто... И так до трёхсоткратного увеличения. Предел. Вот этот рычажок — движение телескопа по вертикали, этот — по горизонтали.
:
Неподвижное положение самого телескопа позволяет осмотреть одну четверть от всей окружности небесного свода. Чтобы осмотреть следующую четверть свода, надо перемещать в его сектор сам телескоп. Но мы, Георгий, не будем этого делать. Тебе вполне хватит одной четверти. Сверх головы! — Он вдруг коротко, зло хохотнул.— Потеха! — Над чем ты смеёшься? — спросил я. — Ты у меня, дорогой, уж очень впечатлительный. Я давно наблюдаю за тобой,— он усмехнулся,— как и за всеми своими боевыми товарищами.— Он вдруг задохнулся от внезапно нахлынувшей на него ярости и не прошептал, а прошипел: — Шакалы! — И туг же остановил себя: — Ладно! Разберёмся. Так вот. Однажды наши учёные привели поглазеть в телескоп какого-то богача араба, шейха не шейха... Не в этом дело! И откуда они его выкопали? Ну, посадили гостя на стульчик, который ты сейчас занимаешь... Было полнолуние. Навели телескоп на наше... Как его поэты называют? Загадочное, волшебное, магическое и прочее ночное светило. Не знаю, во сколько раз увеличение поставили. И говорят этому дремучему шейху... А он весь в белом до пят, чалма белая. Говорят: смотри! Ну, и этот дурень припал своим глазом к окуляру. Сначала замер, просто окаменел. Потом только: «Вай! Вай!» — и руками всплескивает. И вдруг как завопит: «Шайтан! Шайтан!» Опрометью в дверь, лоб расшиб. Еле его уже в парке отловили. А он буйный: дерётся, кусается. Пришлось связать. И как ты думаешь, где сейчас этот любознательный шейх? — Откуда мне знать? — сказал я, уже чувствуя подвох. — В жёлтом доме, вместе с другими психами. Где-то в России. На арабской родине от него отказались, потому что вкусил соблазна неверных. Так в официальном письме из их посольства говорилось. Всё! Как выражаются те же русские, баснями соловья не кормят. Однако, Георгий, делай выводы: будь осторожен и не перевозбуждайся от неожиданных впечатлений. Телескоп направлен на Луну, увеличение — в сто пятьдесят раз. А я, пока ты будешь лицезреть иные миры, подремлю вот в этом кресле.— Большое старое кресло, бархатная спинка которого была вытерта до дыр, стояло у стены.— Как регулировать движение телескопа вверх-вниз и вправо-влево, ты знаешь. Видишь с левой стороны от окуляра красную кнопку? — Вижу.— Я не узнал своего голоса: он охрип и сел. — Нажимай. И... наслаждайся! Я нажал красную кнопку и припал к глазку телескопа... Нет, слаб мой язык, не нахожу слов, чтобы точно передать увиденное мною в ту незабываемую ночь и пережитое. Да, телескоп был нацелен на Луну, и спутница Земли, увеличенная в сто пятьдесят раз, предстала передо мной как огромное, мудрое и — главное! — живое небесное существо. Именно так: живое! Это первое, что пережил, осознал я, хотя понимаю, нет этим чувствам разумных объяснений. Не могли не быть одухотворены добрым вечным Разумом эти гигантские розовые равнины с кругами кратеров — наверно, застывших вулканов, горные цепи, низины, загадочные разводы, похожие на русла высохших рек... Да, было всё вроде бы пустынно, одиноко, безо всякого движения. Но я чувствовал, что Луна — живая, она тоже смотрит на меня, и нечто общее, единое объединяет нас. Я начал всматриваться в самый большой кратер, и... Не знаю, не нахожу слов. Я судорожно двинул рычажок, регулирующий уровни приближения, до предела. Всё ночное светило уже не вмещалось в окуляр. Теперь только трёхсоткратно увеличенный кратер вулкана был передо мной, и это был не кратер, а зрак... Живое око осмысленно и призывно смотрело на меня. Да! Да! — призывно! И смысл этого взгляда сейчас я могу перевести только так: «Мы ещё встретимся!..» Я чувствовал, что приближаюсь к какой-то опасной черте, ещё мгновение, несколько секунд... Инстинкт самосохранения подтолкнул мою руку — живой глаз Луны исчез из моего поля зрения. Нет, потрясение продолжалось: теперь передо мной разверзлась звёздная бездна Вселенной — я увидел тысячи тысяч, миллионы миллионов мерцающих, пульсирующих звёзд, их вращающиеся скопления — неведомые галактики были со всех сторон, и из конца в конец тот сектор небесной сферы, который был доступен моему взгляду, белой россыпью пересекал Млечный Путь. «Моя Галактика, моя родина! — пронеслось в сознании.— И я — живая частица этого прекрасного, блистающего, совершенного, бесконечного мира...» Господи! Ну как же передать словами то, что я чувствовал, переживал тогда? Восторг, изумление, радость бытия, к которой примешивалась непонятная щемящая грусть, как будто я виноват перед кем-то, любимым мною... И ещё: ощущение слитности, единства с живым и вечным миром, который, открывшись мне — только в трёхсоткратном приближении! — был Гармония, Совершенство, Любовь. Слёзы текли у меня из глаз, я был переполнен ощущением счастья и вины, которую надо искупить... Моё состояние было близко к тому, которое я испытал однажды ночью после выступления отца на состязании ашугов, когда впервые вопросы жизни и смерти, человеческого предназначения возникли в моем сознании перед лицом таинственного ночного неба. В ту августовскую ночь в обсерватории, перед лицом развёрстой передо мной Вселенной, эти же чувства были усилены многократно. Может быть; в триста раз? Могучие, резкие перемены происходили во мне. Как определить их? Наверно, это было прозрение и очищение. Некая пелена спала с моих глаз, а с сердца — непомерная тяжесть. «Я должен вернуться на свой путь»,— прозвучало в моем сознании. Я забыл, где я нахожусь, сколько прошло времени с того момента, как я увидел новое небо и новую Вселенную. Я забыл об Иосифе Джугашвили. Вспомнив о нём, я — непонятно почему — испытал ужас, страх. Бешено, частыми ударами заколотилось сердце, и эти удары отозвались эхом в каждой клеточке моего тела. Я, оторвавшись от телескопа (тут же прекрасный, божественный, беспредельный мир рухнул), резко обернулся... Нет, «Тот, который...» не дремал в старом кресле. Поза его была напряжённой, глядя на меня, он весь подался вперёд, и опять во всём его облике появилось нечто от хищного зверя. И, похоже, этот зверь готовился к прыжку. Меня поразили его глаза: на меня смотрели два раскалённых угля. В его глазах был огонь, но цвет... Это были зелёные раскалённые угли. Достаточно долго мы смотрели друг на друга. Я справился с собой: уже не было страха и ужаса. Не отводя взгляда, я прямо смотрел ему в глаза. — Ну,— я почувствовал, что ему стоит огромного усилия говорить спокойно,— и что же ты там,— на слове «там» было сделано ударение,— увидел? — Я увидел Бога. Сказав так, сердцем, разумом, душой я чувствовал: вот единственно верные слова, выражающие суть пережитого мною только что. — Вот как? — Он довольно неестественно засмеялся.— Учти, мой дорогой: если ты марксист, твоя религия — атеизм. — Это твоя религия — атеизм. Сорвавшись со стула, я быстро пошёл к двери. — Георгий! Сейчас же вернись! — Его слова звучали как приказ.— Давай поговорим. Ты слышишь меня? Вернись! Но я не повиновался. Я спешил к себе домой через ночной Тифлис, над дальними горами уже просыпалась поздняя осенняя заря. Мысли мои пугались. Вернуться на свой путь... Что это значит? Прежде всего, вернуться к отцу — он определил главное направление моего земного движения и взросления. Смятение охватило меня. А трон Чингисхана? Ведь достичь его — моё предназначение. И получив трон, вручить его «Тому, который...». Я почувствовал... Желание? Приказ? Необходимость? Я почувствовал потребность немедленно увидеть спрятанную у меня в тайнике карту, на которой обозначен путь к заветной Пятой башне Шамбалы, в которой хранится трон Чингисхана. Было двадцать минут четвёртого, когда я оказался в своей большой — и теперь такой одинокой — квартире. Не знаю, чем это объяснить, но я с самого начала своей «революционной деятельности» сделал всё, чтобы у меня никогда не было никаких конспиративных сходок. А поползновения, особенно со стороны Иосифа Джугашвили, были: «Слушай, друг! Замечательное у тебя место! И просторно, как у буржуя». Но я был твёрд и непреклонен: «Опасно, хозяин работает в тифлисской жандармерии». И это было правдой. Только не существовало никакой опасности: хозяин дома, в котором я снимал квартиру, служил в жандармерии бухгалтером, был он человек замкнутый, одинокий, совершенно аполитичный, к тому же глуховат; его совершенно не интересовало, как и чем живёт его постоялец, кто к нему приходит,— лишь бы аккуратно платил за квартиру. Но мои новые друзья верили: опасно... Инстинкт самосохрпнения? Уже давно рассвело за окном, но я задёрнул шторы и зажёг керосиновую лампу. Карта хранилась, свёрнутая трубочкой, на антресолях в спальне, за пачками старых журналов «Заря Армении», которые, отправляясь в Москву, Абрам Елов оставил мне: «Полистай. Там ты найдешь много интересного по истории Армении и всего Кавказа». Я извлёк карту, вынул её из пергамента, развернул и, разгладив, положил на стол, под яркий круг света, который бросала на неё керосиновая лампа, и... Передо мной лежала, безусловно, та самая карта, которую я часто рассматривал, и в то же время — другая... обновлённая: чётче, резче стали все обозначения: реки, горы, линии дорог и главная из них, ведущая через Тибет, в горы, к римской цифре V. Как будто всё было ярко обведено свежей тушью. (Сейчас мне смутно вспоминается, что я тогда даже почувствовал запах этой туши...) Но самое невероятное заключалось в том, что на карте появились три обозначения — городов или сёл, которых раньше не было: Падзе, Сайга и Нагчу. Ведь прежде там значились только Нимцанг и Пранг. И эти три новых названия тоже были нанесены на карту свежей чёрной тушью. В комнате стояла полная тишина, только монотонно тикали старые часы на стене. Замерев, я смотрел на карту и ждал. Но ничей голос не прозвучал в моём сознании. Однако во мне росло, ширилось, постепенно заполняя всё моё естество, радостное, даже ликующее чувство: весть! Знак! Напоминание и указание... Призыв исполнить долг, предназначение, от которого зависит судьба человечества!.. С того момента моя жизнь опять раздвоилась: теперь я постоянно думал о предстоящем походе за троном Чингисхана, я решил употребить на него все свои средства, составил список из семи человек, своих друзей, в Карсе и Александрополе. (Из новых тифлисских знакомых в нём не было никого.) И ждал... Я не мог понять, почему «Тот, который...» ни разу не напомнил мне об этом походе. С нашего первого разговора в старой беседке в семинарском парке — ни разу! За два года — ни разу!!! Заговорить с ним первым? Но что-то останавливало меня. Я ждал, часто ловя себя на ощущении, что вместе со мной ждёт ещё кто-то… Между тем меня опять закрутила подпольная революционная «работа», которая забирала все силы, изматывала, ожесточала. В её лихорадке, которую каким-то особым способом умел вызвать Иосиф, летели, куда-то проваливались бесследно дни, недели, месяцы... В этом и заключалось тягостное раздвоение моей жизни в ту пору, порождающее в душе дискомфорт, раздражение, недовольство собой. Невероятно, но это было так: бессонными ночами (именно тогда я познал тяжесть и безысходность бессонницы, удел нечистой совести, которую потом пришлось преодолевать огромными усилиями),— итак, бессонными ночами я разрабатывал план похода в недра Тибета, к Пятой башне Шамбалы, а днём мчался в подпольную типографию, спешил в рабочие окраины Тифлиса, где меня на конспиративной квартире ждали с листовками. Скорее! Скорее! Революция торопит, надо как следует пришпорить ленивую лошадь российской истории. Уже вечер? Я опаздываю на тайное совещание, которое в селе Цхеба под Тифлисом проводит Иосиф Джугашвили. Это были два совершенно разных человека: я — ночной и я — «революционер», умещающиеся в одной телесной оболочке. Но я ошибался в отношении «Того, который...» — он ничего не забыл. Прошло полгода со дня демонстрации тифлисских железнодорожников и с ночи, когда я увидел в телескоп Вселенную, увеличенную в триста раз. И с того раннего утра, явившего мне новую карту с маршрутом к трону Чингисхана. Март 1901 года. Был вечер, заканчивался дождливый мартовский день 1901 года. Кажется, он пришёлся на конец месяца. Я сидел у себя дома над увлекательной книгой по истории армянской письменности. Я уже оставил стены духовной семинарии, окончив два курса, но и будущее профессионального революционера — в полной тайне от Иосифа Джугашвили — было мною тоже отвергнуто, хотя я решил не порывать с Иосифом и его окружением резко, сразу (убеждённым противником русского самодержавия я оставался), тем более что с «Тем, который...» меня связывало нечто гораздо большее, фундаментальное. В это же время произошло примирение с отцом. Я теперь часто приезжал в Карс и подолгу жил у родителей. Я сказал отцу, во-первых, что я никогда не стану революционером, потому что отвергаю насилие в борьбе за лучший мир. А во-вторых: «Я, отец, избираю твой путь: хочу найти свою веру. И сейчас я убеждён: то, что я ищу, что близко мне,— на Востоке. И это — учение суфиев...» И отец, испытав, как я видел, огромное облегчение, благословил меня. Но моя суфийская дорога — это отдельная тема. И, возможно, если будет угодно Провидению, я ещё вернусь к ней. Или это сделают другие – мои ученики. Итак, я был погружен в любимое чтение, которое полностью поглотило меня. Я даже не слышал шагов по ступеням крыльца. В дверь осторожно постучали. — Входите! Не заперто,— сказал я. В комнате появился наш «связной» Агапий, вертлявый, нервный, прыщавый подросток лет пятнадцати. — Коба сказал: немедленно к нему! — Коба — такова теперь была подпольная кличка Иосифа Джугашвили. Побывав по партийным делам в Батуми и Поти, он привёз её оттуда.— Поспеши! — В писклявом голосе Агапия (он был наполовину грек, наполовину русский) звучали нотки «Того, который...» — он ему во всём подражал. — В обсерваторию? — спросил я. — Нет! Туда нельзя. Пошли! Я проведу! На южную окраину Тифлиса, в лабиринт узких, грязных, петляющих и пересекающихся улиц, населённых в основном греками, мы попали примерно через час, изрядно вымокнув под холодным дождём. Иосифа я застал в тесной каморке, половину которой занимали железная кровать и маленький столик; вся комната была завалена вещами Джугашвили, доставленными сюда явно в спешке. Иосиф, сумрачно нахмурившись, сидел на табурете посреди своего, как я понял, нового жилища, и его застывшая фигура, и выражение досады и злости на тоже застывшем, лице были олицетворением крайнего раздражения и растерянности. Коротко, хмуро взглянув на меня, он буркнул Агапию почему-то по-русски (на этом языке он говорил с чудовищным акцентом): — Иды! Нам нужно поговорыт. Агапий бесшумно исчез. — Что случилось? — спросил я. — Вчера полиция на моей квартире в обсерватории произвела обыск. Меня не было дома.— Иосиф сплюнул сквозь выщербленные зубы длинную струю слюны, жёлтую от табака.— Это и спасло. А то сидел бы уже в каталажке. Короче говоря, с сегодняшнего утра я окончательно на нелегальном положении. Поживу здесь, у нашего товариша,— он оглянулся на дверь.— Человек надёжный... недели две, может быть, месяц, утрясу все неотложные дела. И, скорее всего, надолго, пока здесь всё не утихнет, покину Грузию. — Куда же ты? — спросил я. — Георгий! Ты задаешь лишние вопросы. Ладно! Teперь — о главном. Тебе, как и мне, предстоит дальняя дорога. Притом — немедленно. — И тоже нельзя спросить — куда? Коба улыбнулся: — Можно. Тебя ждут в Петербурге. — Даже ждут? Иосиф досадливо поморщился. И вдруг спросил: — Скажи, тебе что-нибудь говорит такое имя — Бадмаев? Пётр Александрович Бадмаев? Я напряг свою память. Бадмаев... Кажется, в журнале «Медицинский вестник» о нём была маленькая заметка. — Врач? — спросил я.— Вроде бы тибетская медицина... — Молодец! — нетерпеливо перебил меня Джугашвили.— Что ещё о нём знаешь? — Фактически ничего. — Тогда — на! За ночь изучи.— Он протянул мне довольно толстую стопку вырезок из журналов и газет.— Тут я для тебя подобрал всё, что удалось о нём достать... — Иосиф, не мигая, смотрел на меня. Мне уже был хорошо знаком этот гипнотизирующий взгляд.— У господина Бадмаева мы можем получить субсидию на дело, для которого нас с тобой свела судьба. — Я вздрогнул, как от выстрела. Озноб пробежал по телу. — Да! Да! Деньги... Большие деньги для твоего дальнего похода. Ты меня понимаешь? — Понимаю... — Мы завтра с тобой всё детально обсудим. Сейчас ко мне придут товарищи. А завтра утром, часов в десять, я жду тебя. Иди! Читай! Нет – изучай!.. Скоро я был у себя. Как я нуждался в ту ночь в Абраме Елове! Или пусть бы появился в комнате Саркис Погосян. Мне необходим был мудрый совет, взгляд на возникшую ситуацию со стороны. Ночь я провёл над страницами, вручёнными мне Иосифом Джугашвили. Я перечитывал их снова и снова...»
Источник: http://darkbook.ru/misticheskiye-tayny-gurdzhiyeva-2-2
В ОБЩЕНИИ С ЛЮДЬМИ, МЫ ПОЗНАЁМ СЕБЯ, В ОБЩЕНИИ С СОБОЙ, МЫ ПОЗНАЁМ БОГА. ХОЧУ ВСПОМНИТЬ....ВСЁ ТО,ЧТО ЗНАЛА....ДО ЭТОЙ ЖИЗНИ, УЗНАТЬ НОВОЕ, И ВСЁ ПЕРЕДАТЬ ЛЮДЯМ И ЗЕМЛЕ
Аватара пользователя
РАМОНА-ДАЭРА
Администратор
 
Сообщения: 4798
Зарегистрирован: 24 ноя 2013, 20:28

Re: ГУРДЖИЕВ ГЕОРГИЙ ИВАНОВИЧ

Сообщение РАМОНА-ДАЭРА » 30 дек 2017, 15:10

Гурджиев и Бадмаев.

Бадмаев Пётр Александрович (1849—1920) В середине ХIХ века, в Бурят-Монголии, в Агинской степи жил со своей семьей скотовод средней руки Засогол Батма. Шестистенная юрта перемещалась по бескрайним ковыльным просторам вместе с отарами овец, стадом быков и десятком верблюдов, и обитало в ней большое семейство: сам Засогол с женой и семеро их сыновей. Семья эта была известна в Aгe и во всём Забайкалье. Тому была особая причина. Среди монголов и бурят принято знать своих предков до одиннадцатого колена. Засогол Батма свой род вёл от Добо Мергэна, который был отцом Чингисхана.
:
«Батма» в переводе с монгольского языка означает «Цветок лотоса». Именно так звали любимую дочь Чингисхана. Все сыновья Засогола с малолетства, естественно, были пастухами. Однако семья Батмы была в Aгe известна ещё и тем, что его старший сын Сультим прославился своим искусством врачевания по системе лекарской науки Тибета, его знали и за пределами Аги: больные стекались к нему из русских поселений в Бурят-Монголии. В 60-х годах XIX века в Забайкалье вспыхнула страшная эпидемия тифа. Губернатор Восточной Сибири граф Муравьёв-Амурский, прогрессивный деятель своего времени, обратился за помощью к тибетским лекарям. Борьбу с эпидемией начал Сультим со своими помощниками, и тиф достаточно быстро был побеждён. Граф Муравьёв-Амурский предложил Сультиму переехать в Петербург и продемонстрировать столичным эскулапам лечение больных по методу тибетской медицины и, если он пожелает, продолжить своё совершенствование на медицинском поприще в России. Тот согласился, но при одном условии: его младшего брата Жамсара-на примут на учёбу в русскую классическую гимназию в Иркутске. «Он в понимании больных людей и в их лечении,— сказал Сультим губернатору Восточной Сибири,— уже сейчас может больше, чем я». Условие было принято: самый младший, седьмой сын Засогола Батмы отправился в Иркутск и без вступительного экзамена был принят в классическую гимназию, а Сультим оказался в Санкт-Петербурге, и в Никольском военном госпитале ему было устроено по настоянию питерских медицинских светил, скептически относившихся к «бурятскому знахарю», испытание: Сультиму предложили лечить самых безнадёжных больных, в том числе страдавших туберкулёзом и раком. Вот официальный документ об итогах лечения тибетского врача: «Блестящие результаты врачевания Сультима Батмы удостоверяются тем, что по высочайшему повелению (то есть за подписью Александра Второго) медицинский департамент Военного министерства 16 января 1862 года за № 496 уведомил тибетского лекаря, что он награждён чином с правом носить военный мундир и в служебном отношении пользоваться правами, присвоенными военным врачам». Сультим остался в России, принял православие, а с ним и новое имя — Александр; отчество, по заведённому обычаю, было присвоено по имени царствующего императора, фамилия Батма преобразовалась в Бадмаев, и получилось: Александр Александрович Бадмаев. Скоро он открыл в Петербурге аптеку тибетских лекарственных трав и занялся частной практикой. Его клиентами были люди из всех слоев петербургского общества, начиная с дворников, кухарок, мастеровых и кончая высокими особами из ближайшего окружения русского царя. Несколько раз Александра Александровича Бадмаева приглашали в императорский дворец для оказания медицинской помощи. Дело его процветало. Прошло несколько лет. В Иркутске младший брат Александра Александровича Жамсаран закончил русскую классическую гимназию с золотой медалью. Бадмаев упросил родителей отпустить Жамсарана в Петербург — ему нужен был помощник, а в дальнейшем и преемник. Последний сын пастуха Засогола Батмы из рода Чингисхана с радостью приехал в северную столицу. По примеру старшего брата он сразу крестился и взял имя Пётр — в честь своего кумира Петра Первого, а его крёстным отцом во время таинства был наследник престола цесаревич Александр, будущий русский царь Александр Третий, и уже тогда Пётр Бадмаев был приближен ко двору: цесаревич и недавний «язычник» Жамсаран оказались почти ровесниками, между ними возникли дружеские отношения. Само собой разумеется, что отчество у Петра Бадмаева стало Александрович. Молодой Пётр Бадмаев быстро и с удовольствием адаптировался в новой среде, поступил на восточный факультет Санкт-Петербургского университета, одновременно стал, посещать Медико-хирургическую академию в качестве вольнослушателя с правом сдачи экзаменов. Пётр Александрович был чрезвычайно общительным, энергичным молодым человеком, всюду успевал, всем интересовался, но прежде всего, конечно, медициной, и старался не пропустить ни одной лекции, ни одного практического занятия в анатомичке, а вечерами перенимал от старшего брата тайны врачебной науки Тибета. В нём счастливо сочетались врождённая одарённость, невероятная работоспособность и заряд неукротимой, могучей энергии, а если сказать точнее — Божий дар. И, забегая вперёд, следует отметить: таким Пётр Александрович Бадмаев оставался всегда, до последнего своего часа, долгие прожитые годы были не властны над ним. Всю свою жизнь он трудился по шестнадцать часов в день — и в шестьдесят лет, и в семьдесят. Может быть, помогала ему выработанная на собственном опыте «привычка»: через каждые три-четыре часа работы он уходил в маленькую комнату с жёстким диваном, чтобы мгновенно заснуть там на семь-десять минут; затем он возвращался к своим пациентам, или в лабораторию, в которой готовились лекарства, или к письменному столу, где его ждали недочитанная книга и неоконченная статья, свежим, бодрым, ум его был восприимчив и быстр, как будто рабочий день только начинался и ему двадцать лет... Пётр Александрович Бадмаев сдал экзамены в Медико-хирургической академии и получил право врачевания. Тем не менее, приобретя знания и опыт европейской медицины, он решил посвятить себя тибетской школе борьбы с людскими недугами — и физическими, и духовными. По окончании университета Петру Александровичу Бадмаеву была предложена должность чиновника восьмого класса в Азиатском департаменте Министерства иностранных дел России. Подумав, Бадмаев-младший принял должность: она была связана с поездками в Китай, Монголию, Тибет, и такая возможность как нельзя лучше отвечала его планам. Он поставил перед собой цель добыть подлинники рукописи книги «Чжуд-ши», о которой знал от старшего брата,— главного руководства по изучению врачебной науки Тибета. По словам брата, рукопись представляет собой манускрипты, читать которые следовало не слева направо, а сверху вниз. Занимаясь поисками заветной рукописи, П. А. Бадмаев во время своих продолжительных поездок в страны Востока, прежде всего в Китай, Монголию и Тибет, по поручению департамента МИДа использовал любую возможность для встреч с ламами, знатоками тибетской врачебной науки, стремился перенять как можно больше из их врачебной практики. Фамилия и принадлежность к одной из ветвей рода Чингисхана открывали ему все двери. В 1873 году умер Александр Александрович Бадмаев, его аптека и пациенты перешли к младшему брату. Новые обязанности и, главное, больные, которые приходили на приём каждый день, требовали времени и хлопот. Пётр Александрович стал подумывать о выходе в отставку. В 1877 году Бадмаев-младший женился на дворянке Надежде Васильевой, однако брак оказался неудачным и скоро распался. Частная практика, которую Пётр Александрович совмещал с работой в Министерстве иностранных дел (вот когда особенно пригодилась его невероятная работоспособность!), приносила значительный доход и позволила ему наконец построить в Петербурге дом, о котором он давно мечтал: в городе, стоящем на болоте, он нашёл едва ли не единственное сухое, высокое место — Поклонную гору. Он откупил там участок земли и по проекту архитектора Лебурдэ построил на нём двухэтажный каменный дом с восточной башней. В Петербурге Петра Александровича уже хорошо знали как врача, клиентура у него была огромная. Скоро его дом на Поклонной горе питерцы с почтением и любовью стали называть «дачей Бадмаева». В 1891 году вышел IV том энциклопедии Брокгауза и Ефрона, в котором о братьях-врачах говорится (статья о них писалась ещё в восьмидесятые годы): «Бадмаевы — два брата, буряты, Александр Александрович Бадмаев был лектором калмыцкого языка С.-Петербургского университета в 60-х годах; Пётр Александрович Бадмаев — младший брат и воспитанник предыдущего, родился в 1849 г. Учился в Медико-хирургической академии и получил право врачебной практики. Лечит все болезни какими-то особыми, им самим изготовленными порошками, а также травами; несмотря на насмешки врачей, к Бадмаеву стекается огромное количество больных». «Несмотря на насмешки врачей...» Ox уж эти насмешки! Они — неистребимы. С древнейших времён и до наших дней. Есть, увы, закономерность: чем необычнее, экзотичнее метод врачевания, тем большую настороженность он вызывает у приверженцев ортодоксальной медицины. Плюс, конечно, зависть к успеху, ненависть к конкуренту, оградительный инстинкт в сохранении своего престижа (то бишь авторитета, службы, доходов, славы) — и, чаше всего, вопреки здравому смыслу и истине. Впрочем, к чести русской науки, и в академических кругах европейской медицины нашлись у Петра Александровича Бадмаева союзники и сторонники. В частности, декан медицинского факультета Юрьевского университета, профессор, а впоследствии академик С. М. Васильев в первом номере газеты «Медицина» за 1899 год писал в статье «О системе врачебной науки Тибета П. А. Бадмаева»: «Каждый образованный европейский врач с несомненностью убедится, познакомившись с практикой Бадмаева, что тибетская медицина достигла поразительного развития и, несомненно, в некотором отношении значительно опередила европейскую». Пётр же Александрович Бадмаев, помимо многих своих достоинств, обладал ещё мудростью и восточным спокойствием — он продолжал изо дня в день упорно, постоянно, хладнокровно делать свое дело. Он всё ещё не мог покинуть свой пост в Министерстве иностранных дел: ему были необходимы поездки в восточные страны, чтобы попасть в книгохранилища самых дальних буддистских монастырей — ещё не найдена рукопись, которую он ищет многие годы, вернее, полный список манускриптов этой рукописи; варианты, фрагменты книги «Чжуд-ши» ему попадались неоднократно. И вот — наконец-то! В 1893 году (или в начале 1894-го) в дальнем монастыре в горах Монголии он находит то, что так долго искал: полный текст практического и философского руководства по тибетской медицине — рукопись книги «Чжуд-ши». В это же время за безупречную плодотворную работу «во благо любезного отечества» (так говорится в официальном документе) Петру Александровичу Бадмаеву присваивается чин действительного статского советника. Под документом подпись: Александр Третий. Через несколько месяцев, в октябре 1894 года, русский самодержец умер. До самой его кончины у доктора Бадмаева с царём сохранились самые тёплые, дружеские отношения. В конце того же года Пётр Александрович Бадмаев ушёл в отставку, намереваясь посвятить себя тибетской медицине. Но были у него и другие грандиозные планы... Прежде всего, он, распоряжаясь своим временем, мог приступить, без суеты и спешки, к переводу «Чжуд-ши». Фундаментальный труд был завершён к концу 1897 года и в 1898-м опубликован на русском языке под названием «О системе врачебной науки Тибета». Перевод и издание этого уникального медицинского пособия, открывавшего врачам России новые, апробированные многовековой практикой Востока возможности в борьбе с многими болезнями,— безусловно, профессиональный и нравственный подвиг Петра Александровича Бадмаева. И теперь необходимо сказать ещё об одной стороне работы «во благо любезного отечества», которой был поглощён Пётр Александрович, когда служил верой и правдой в Министерстве иностранных дел России. Выйдя в отставку, он приступил к осуществлению своей заветной идеи, которая касалась политико – экономической сферы. Во время своих поездок — по заданиям МИДа в Китай, Монголию и Тибет Бадмаев знакомится, притом заинтересованно и скрупулёзно, с событиями, которые происходят в этих странах. Неоднократно побывав в Китае, он приходит к выводу, что правящая там маньчжурская династия скоро и неотвратимо должна пасть (в 1911 году, после Ихэтуаньского восстания, так и происходит). У Петра Александровича появляется твёрдое убеждение, что Тибет — ключ к Азии со стороны Индии, и если англичане завладеют этой высокогорной страной, на что направлена вся их восточная внешняя политика, то они будут иметь влияние с одной стороны на Туркестан, входящий в Российскую империю, а с другой — на Маньчжурию, и возникшая политическая ситуация позволит «туманному Альбиону» настроить против России весь буддистский мир. И у Петра Александровича Бадмаева, истинного российского державника, возникает грандиозный план. Свои соображения и предложения по этому поводу он излагает в пространной «Записке Александру Третьему о задачах русской политики на азиатском Востоке». Этот многостраничный труд датирован 13 февраля 1893 года. Надо заметить: документ сей с грифом «совершенно секретно» находился в личном архиве Романовых и был предан гласности только в тридцатые годы. И его, разумеется, не было среди тех материалов, которые были переданы Иосифом Джугашвили Гурджиеву — «для изучения». Вот лишь несколько извлечений из «Записки»: «Мы обязаны серьёзно взглянуть на Восток и явиться туда в активной роли, искать случая воспользоваться результатами нашей почти трёхвековой политики, позаботиться оградить Восток от влияния враждебных нам элементов и охранять свято наши интересы, так как культурно-творческое и нравственное наше влияние принесёт нам гораздо больше пользы, если мы воспользуемся нашими законными правами в более широких размерах с твёрдой уверенностью, что мы ничего не желаем, кроме спокойного и мирного развития описываемого района. Для этого необходимо соорудить железнодорожную линию от Байкала к городу Ланьчжоу, в провинции Таньсу, которая лежит на реке Хуанхэ, на линии Китайской стены,— к городу, находящемуся на расстоянии 1500 верст от нашей границы. Постройка этой линии соединит Россию, можно сказать, с единственным пунктом, имеющим серьёзное торговое, политическое и стратегическое значение во всём мире. Ланьчжоу находится бок о бок с провинциями, производящими шёлк и чай, и является пунктом для торговли чаем с Монголией, Тибетом и со всеми среднеазиатскими государствами. Население города доходит до 1 ООО ООО человек. Отсюда будут течь вековые миллиардные запасы золота и серебра, лежащие под спудом двадцать с лишком веков. При такой обстановке Сибирская железная дорога ( КВЖД. B это время уже было подготовлено всё для сооружения Транссибирской железнодорожной магистрали, которая была проложена в царствование Николая Второго ) сделается источником нашего обогащения и культурных успехов. Благодаря ей мы сможем избавиться от внешних долгов и, несомненно, образуется внутри государства крупный металлический фонд, так как Китай, с лишком двадцать веков проглатывающий серебро и золото всего мира ради самого золота и серебра, при новых условиях не в силах будет сохранить эти груды в примитивном состоянии. Европейцы хотя чуют богатства Китая, но в действительности не знают истинных размеров его в этой стране. Вся торговля Китая попадет в наши руки, европейцы не в состоянии будут с нами конкурировать, несмотря на то что в их распоряжении водные пути, хотя и отличающиеся дешевизной, но громадное расстояние, тяжёлые условия морского перехода, трудность погрузки — всё это даёт возможность предсказать, что чай, шёлк и другие товары, отпускаемые Китаем с лишком на 300 миллионов, благодаря постройке новой линии, появятся во всех пунктах Европейского материка и Англии на пятнадцать дней ранее, чем если везти их прежним путём. С проведением этой линии, очевидно, начнётся финансово-экономическое могущество России. Город Ланьчжоу — ключ к Тибету, Китаю и Монголии. Около этого города всегда разыгрывались политические вопросы. Отсюда тибетцы держали в страхе Китай. Чингисхан начал завоевание Китая с этого населённого пункта. Последнее восстание дунган (Дунгане — народ в Китае; восстание дунган против маньчжурской династии Цин произошло в 1862—1877 гг.. ) сосредоточилось в окрестностях этого города. Маньчжурская, ныне царствующая, династия серьёзно занимается укреплением этого города против монголов и тибетцев, угнетаемых ею до такой степени, что Монголия и Тибет или обратятся в пустыню, или все восстанут и попадут в руки европейцев. Следовательно, нет никакого сомнения, что беспорядки, которые ожидаются со дня на день, будут иметь место в окрестностях Ланьчжоу. Эти беспорядки, по всей вероятности, захватят всю Монголию и весь Тибет. В настоящее время с трудом можно проехать из Монголии в Тибет, не встретив разбойников. Послы Богдыхана часто подвергаются грабежам, и богдыханское правительство не имеет возможности защищать своих сановников и преследовать виновных. Понятно, если восстание начнётся при правильной организации, под влиянием и при помощи европейцев, то можно с уверенностью сказать: наш престиж на китайско-монголо-тибетском Востоке окончательно потеряется и мы навсегда лишимся тех нравственных, политических и материальных выгод, которые должны были принадлежать нам по праву. Само собой разумеется, что прежде всего необходимо иметь ясное представление о политическом значении маньчжурского дома для китайцев, монголов и тибетцев и о престиже белого царя на всём Востоке. ...Теперь я постараюсь представить, насколько возможно наглядно, значение белого царя для всего Востока на основании легендарных и исторических данных, и, надеюсь, будет понятно для всякого русского человека, почему белый царь так популярен на Востоке и как ему легко будет пользоваться результатами вековой политики своих предков. Один бурятский родоначальник, по имени Шельдэ Занги, бежал из пределов Китая с 20 ООО семейств, но был пойман и казнён маньчжурскими властями в 1730 году на границе. Перед казнью он держал речь, в которой сказал, что если его отрубленная голова отлетит в сторону России (что и случилось), то вся Монголия перейдёт во владение белого царя. Монголы твердят, что при восьмом ургинском хутукте (Хутукта — вождь (др. монг.)) они сделаются подданными белого царя. Нынешний хутукта считается восьмым. Ургинский хутукта почитается монголами святым, как и далай-лама, и имеет громадное влияние на всю Монголию. Ждут также появления из России белого знамени в Монголии в седьмом столетии после смерти Чингисхана, умершего в 1227 году. Буддисты считают белого царя перерожденцем одной из своих богинь — Дара Эхэ — покровительницы буддийской веры. Она перерождается в белого царя для того, чтобы смягчить нравы жителей северных стран. Легендарные сказания имеют гораздо большее значение в этих странах, чем действительные явления. Угнетаемые чиновным миром маньчжурской династии, монголы, естественно, крепко держатся преданий, обещающих им лучшее будущее, и с нетерпением ждут наступления его. ...Итак, народы Азии искали покровительства, защиты, дружбы и подданства России. Они относились и ныне относятся с энтузиазмом к царствующему в России дому и беспредельно преданы ему. Весь Восток симпатизирует России, и русского царя называют на Востоке как русские подданные — инородцы, так и чужеземцы белым царём-богатырём. Лучшие русские люди, конечно, вполне понимали, что величие России зависит от следования взглядам и подвигам русских великих христианских мужей. Действительно, грамоты великих князей, царей московских и императора Петра на Восток писались в духе евангельского учения. С этими грамотами можно познакомиться в «Исторических актах» и дополнениях к ним, в «Собраниях государственных грамот и договоров», в истории Миллера, Фишера, Карамзина, Соловьёва, в житиях святых, в частности архиепископа Филарета Черниговского, в трудах Бантыш-Каменского, Словцова, архимандрита Милетия, Щеглова и в не изданных ещё рукописях, находящихся в Московском архиве, в портфеле Миллера «О бурятских делах». Грамоты писались в Сибирь, на Восток Иоанном Грозным, Борисом Годуновым, патриархом Филаретом — сибирскому митрополиту Киприяну, царём Михаилом Фёдоровичем — служилым людям, находящимся в бурятских степях, и Петром Великим. ...К сожалению, в последнее время псевдопатриоты, не понимающие великого ассимилирующего назначения коренного русского народа, подняли под влиянием Европы вопрос о национальностях и стали распространять книги и брошюры о сепаратизме различных народностей, составляющих Россию. Эти псевдопатриоты сумели внушить легкомысленным людям идею об отсутствии национальной русской политики. Конечно, серьёзные представители власти, науки, печати и интеллигенции хорошо сознают, что подобные взгляды псевдопатриотов не только исторически неосновательны, но даже унизительны для самих русских. Вот почему необходимо заботливо охранять историческое направление России на Востоке, подготавливать почву для успешного распространения православия и для усвоения русской культуры там инородцами, так как история указывает, что русская нация сумела ассимилировать окружающие инородческие племена без всякого насилия, благодаря установившимся разумным взглядам, которыми руководствовались великие князья, цари и императоры России. На такой-то плодотворной почве, я уверен, будет легко окончательно привлечь на сторону России монголо-тибето-китайский Восток; тем более что для меня доступны все местности и масса лиц, которые могут сочувствовать предприятию. Я имею по всей Монголии, в Тибете, в Северо-Западном и Юго-Западном Китае своих проводников. Как только начнется правильная организация, я тотчас же найду возможность иметь сношения с важными пунктами и лицами, так как хоринские буряты и вообще пограничное население, в числе нескольких тысяч, разъезжают по различным местностям Монголии, Тибета и Западного Китая для разных целей: для торговли, для выпаса скота в Монголии, для получения образования в буддийских монастырях. ...Взятие Ланьчжоу так важно для изъяснённой цели, что к этому будет приступлено лишь тогда, когда достоверно станет известно, что подготовительная работа достаточна для полного успеха. После взятия Ланьчжоу вся Монголия, Тибет, Западный и Юго-Западный Китай тотчас же примкнут к движению в качестве сторонников и пособников предприятия, которое для своего успеха может располагать военной силой около 400 ООО человек конницы. По заранее подготовленному плану Монголия, Тибет, Западный и Юго-Западный Китай будут разделены на округа; все чины маньчжурского дома будут заменены монголами, тибетцами и китайцами, назначенными туда для принятия, управления вооруженной силой, при поддержке местного, подготовленного заранее и сочувствующего делу населения. Затем, по подготовительному же плану, избранная монгольская, тибетская и китайская знать и знатные буддийские жрецы отправятся в Петербург просить белого царя принять их в подданство. Смотря по обстоятельствам, если принятое положение будет прилично и достойно имени белого царя, казаки, вообще наши забайкальские и амурские войска будут подготовлены официально принять участие по указанию. Военная сила, действовавшая в Ланьчжоу, в Монголии и Тибете, увеличенная, как уже сказано выше, до 400000, разделённая на две части, подвинется с юга и с севера к берегам Тихого океана, чтобы овладеть главными прибрежными пунктами, не допуская никаких грабежей и резни, сопровождающих вообще восстания в Китае, так что жители пройденного района будут спокойно продолжать свои занятия, поэтому сочувственно отнесутся к войскам и оценят их. Маньчжурские власти заменят благонадёжные местные уроженцы, во главе которых будет стоять образованный по-китайски, знающий местное наречие монгол, который употребит все усилия, чтобы удержаться на своём посту и сделаться популярным в глазах местного населения, испытывающего только гнёт и насилие чиновников маньчжурской династии. Все маньчжурские гарнизоны, встреченные на пути этого движения, будут рассортированы, рассеяны и отправлены в отдалённые местности. При удаче, ранней весной того же года, ещё до появления европейцев, уже установится новый порядок вещей, желательный для самих подданных Победоносной империи и для дела, то есть возможность присоединения к России монголо-тибето-китайского Востока. После взятия Ланьчжоу на местные средства, при помощи многочисленного, трудолюбивого и способного на земляные работы населения, будет начата, одновременно в различных местах, земляная работа для железной дороги от Ланьчжоу до Байкала. Помещение и продовольствие для этого огромного количества неприхотливых рабочих будут обеспечены монголами, которые перекочуют со своим скотом и юртами к линии строительства и, таким образом, совершенно обеспечат рабочих. Десять человек будут помещены в одной юрте; молочные продукты, кирпичный чай, баранина будут в изобилии, продукты из растительного царства станут доставляться на верблюдах из Западного Китая и России. Подготовительная работа возьмёт больше всего времени — от 3 до 5 лет, ибо необходимо для успеха, чтобы все детали были выяснены. В этом периоде времени должны быть сделаны изыскания тех местностей и пунктов Забайкальской области, из которых будет удобнее провести железнодорожную линию к Ланьчжоу. Затем самое действие должно быть совершено быстро, решительно и смело, так что, будучи начато приблизительно в октябре месяце, должно быть окончено в мае. По взятии Ланьчжоу из этого укреплённого пункта, который легко сделать неприступным, можно иметь безусловное влияние на все дела Востока, особенно на провинцию Сычуань. Европейский дипломатический корпус и представители современной стратегии, к счастью, не усвоили ещё всемирного значения города Ланьчжоу как политического, стратегического и торгового центра Азии и ещё незнакомы с обаятельной силой имени белого царя на монголо-тибето-китайском Востоке, против которой, по неизбежным обстоятельствам, европейцы и маньчжурская династия должны будут принять серьёзные и активные меры, как только фактически убедятся в этом. Было бы непростительно со стороны России ждать пробуждения своих естественных соперников. Вот почему я уверен, что, при быстроте предполагаемых действий, именно в настоящее время, пока ещё не готова Сибирская железная дорога, маньчжурская династия и европейцы не успеют принять надлежащих мер, противодействующих моим планам...» На этом впечатляющем документе стоит вполне благожелательная резолюция Александра Третьего: «Всё это так ново, оригинально, что с трудом верится в возможность осуществления. Однако дух захватывает». Действительно захватывает. Да ещё как!.. В начале 1900 года секретарём Петра Александровича Бадмаева на поприще тибетской медицины стала Елизавета Фёдоровна Юзбашева, старшая дочь штабс-капитана Кавказского корпуса русской армии. С 1903 года Елизавета Фёдоровна уже заведовала аптекой тибетских лекарственных трав в имении Бадмаева на Поклонной горе. В 1905 году стала женой Петра Александровича Бадмаева и была ему не только преданным другом, матерью его детей, но и незаменимой помощницей — до последнего мгновения жизни Бадмаева на этой земле. Далее в дневнике Георгия Ивановича Гурджиева записано: «На следующее утро, 12 марта 1901 года, в десять часов я был у «Того, который...» в его новом убогом жилище. Он ждал меня и встретил вопросом: — Прочитал? — Прочитал. — Изучил? — Иосиф Джугашвили напряжённо смотрел на меня. — Изучил,— начиная злиться, ответил я, понимая, что злость сейчас — самый худший советчик. — Не нервничай, Георгий. Мы с тобой обсуждаем очень важный вопрос. Очень! Скажи, какие у тебя впечатления? — О чём? — Не о чём, а о ком.— Иосиф бесшумно прошёлся по комнате, и только тут я обратил внимание на большой дорожный сундук, который стоял у двери.— Да, да! Я тоже уезжаю из Тифлиса. Обстоятельства изменились. «Тоже,— с раздражением подумал я,— значит, вопрос о том, что я еду в Петербург, не подлежит обсуждению. Ну, это мы ещё посмотрим!..» — Я спрашиваю: какое у тебя сложилось впечатление о господине Бадмаеве? — Это потрясающий человек! — искренне воскликнул я. — И что тебя в нём потрясло,— Иосиф усмехнулся,— больше всего? «Родство с Чингисханом!» — молнией сверкнуло в моём сознании. — Можешь не отвечать. Я знаю.— Коба стоял у окна, ко мне спиной, разглядывая то ли фотографию своей матери, то ли двор.— Тебя потряс... один примечательный факт в биографии тибетского врача. А именно: то обстоятельство, что он из рода Чингисхана! «Он знает о троне...» — испытав внезапный страх, подумал я. «Тот, который...» резко повернулся и теперь смотрел на меня. Его глаза пылали зеленоватым огнём, и в них не было видно зрачков, будто они расплавились в этом неестественном пламени. Мне стало жутко. — Да,— тихо и буднично, как бы успокаивая меня, сказал Иосиф Джугашвили.— Я знаю о троне Чингисхана, о той космической силе, которая заключена в нём. И о том, что именно от тебя я должен получить его. Молчи! Не задавай никаких вопросов! Действительно, вопрос: «Ты тоже встречался с Великим Посвящённым?» — уже готов был сорваться у меня с языка. — Мне был вещий сон.— Коба усмехнулся, пытаясь скрыть иронию.— Жаль, Георгий, очень жаль, что мы вместе не можем отправиться в этот поход... В участии в нём мне отказано. Я молчал, не зная, что сказать. — А теперь слушай меня внимательно. Этот тибетский знахарь может субсидировать военную экспедицию в Тибет. — Почему военную? — вырвалось у меня. — Вот! — Коба возбуждённо засмеялся.— Ты попал в точку! В бумажках, которые я дал тебе, нет этих сведений о генерале Бадмаеве. — Он генерал? — удивился я. — Да, он действительный статский советник и генерал. Вот что нам известно,— на слове «нам» было сделано ударение,— об этом человеке. Во-первых, он страшно, баснословно богат. Со знатных вельмож, которые у него лечатся, он дерёт порядочные денежки. Плюс всяческие тибетские лекарства в его аптеке. А во-вторых... он вместе с правительством затевает какую-то военную аферу в Китае или в Монголии... Вместе с правительством? – не удержался я от вопроса. Ну… если исходить из того, что нам известно, не целиком всё правительство в курсе дела.— Иосиф опять быстро и бесшумно прохаживался по комнате из угла в угол.— Но отдельные министры и уж во всяком случае господин министр финансов Сергей Юльевич Витте — в курсе. И то, что намеревается предпринять доктор Бадмаев на восточных границах России, финансируется из государственной казны. — Хорошо! — воскликнул я.— Но при чём тут наша экспедиция? С какой стати... — А вот с какой стати,— яростно, нетерпимо перебил меня «Тот, который...», подойдя вплотную,— нам предстоит придумать. Где-то под Читой у Бадмаева лагерь, оттуда ведётся вся подготовка к задуманному Петром Александровичем: в Китай, в Монголию, в Тибет отправляются всяческие экспедиции, торговые и культурные миссии, военные отряды... Не перебивай! Отвечаю на твой вопрос: в Министерстве финансов, в ближайшем окружении Витте, работает наш человек. Нам для Бадмаева надо придумать некую легенду, миф — назови как хочешь. Экспедиция в Тибет... Да, да! За троном Чингисхана, его далёкого великого предка. Главное, добраться до трона, а там...— Иосиф Джугашвили хищно улыбнулся и облизал губы.— Вот для этого ты и едешь в Петербург! — Но почему в Петербург, а не в Читу? — Бадмаев, скорее всего, сейчас в Питере. А если в Чите, из Петербурга отправишься туда. В Питере тебя встретит Глеб Бокий. Это наш человек — кстати, тифлисец. От него всё узнаешь, он тебя сведёт с кем надо...— Джугашвили задумался, снова отвернувшись к окну.— И вот что... Только Бокий в курсе: он знает про трон. Для остальных товарищей деньги, которые мы получим от Бадмаева,— партийные. Они — на революцию. А трон — это только наше с тобой и Глеба Бокия дело. Ты понял? — Разумеется... — Как и что, сориентируемся на месте. Лишь бы получилось.— Коба подошёл к кровати, вынул из-под подушки свёрток, упакованный в газету, протянул его мне: — Деньги на дорогу и жизнь примерно в течение года.— Он засмеялся.— Из партийной кассы. Хотя ты мог бы обойтись и своими. Документы, адреса, инструкции, как и что. И билет на завтрашний поезд в Москву. Там пересядешь в питерский поезд. Всё понятно? — Да, всё понятно... Весна 1901 года. Я впервые ехал в Центральную Россию. И не куда-нибудь, а в обе столицы, сначала в Москву, потом — в Санкт-Петербург. Я был переполнен любопытством: оправдаются ли те мысленные образы этих двух великих городов Российской империи, что сложились в моём воображении? А его питали русская литература, русское образование, которое я получил, общение с моими учителями и наставниками, друзьями-одногодками в Алек-сандрополе и Карсе — все они в основном были русскими. И теперь, на склоне лет ( я пишу эти строки весной 1949 года ) я могу сказать, что мои детство и юность (особенно юность) неразрывно связаны с Россией, русской культурой и историей, я — по духу, первоначальной вере, воспитанию — гражданин Российской империи, вернее, у меня тройное гражданство – российское, кавказское и восточное. Москвы я не увидел. Среди документов вместе со значительной суммой «партийных денег, полученных от Иосифа Джугашвили, оказалась подробная инструкция; в ней, в частности, говорилось, что, прибыв в Москву на Курский вокзал, я должен тут же взять извозчика и мчаться на Николаевский вокзал — в моём распоряжении два с половиной часа; в Питер поезд-экспресс «Пётр Первый» отправляется в 23.45, и билет мне надлежит купить в мягкий вагон первого класса, под номером шесть. В инструкции говорилось: «Именно у этого вагона в С.-П. тебя встретят». Поезд в Москву прибыл вечером 14 марта 1901 года. В древней российской столице была ещё зима, густо валил снег, в метели расплывались круги фонарей на дощатом перроне, меня подхватила и понесла толпа прибывших и встречающих — толкотня, гвалт, суматоха. Резко, угарно пахло паровозной топкой. Никогда прежде мне не приходилось оказываться в таком плотном людском скопище — я растерялся, почувствовал себя беспомощным, никому не нужным... Влекомый московской вокзальной толпой, я нёсся куда-то, пока не уткнулся в кожаный фартук с медной бляхой, и кто-то бородатый и пригожий сказал: — Не подсобить ли, господин хороший? Передо мной стоял огромный, богатырского сложения детина — московский носильщик. — Мне бы извозчика. Надо на Николаевский... — Мигом исполним! Всё будет в лучшем виде. И через несколько минут я уже сидел в извозчичьей пролётке, ноги укутаны тёплым пледом, дорожный чемодан рядом, за подкладкой пальто — заветная карта Тибета с римской цифрой V. Я окончательно успокоился. — Пошёл, пошёл, соколик! — Извозчиком оказался молодой парень, несколько разбойного, залихватского вида.— Не сомневайтесь, барин! — Он, натянув вожжи, похлопал ими по бокам крупного, сильного мерина серой масти в яблоках.— Доставим как надо! Не опоздаете! И вечерняя Москва, утонувшая в густом мокром снегопаде, завращалась вокруг меня, промелькнула, как в пёстром праздничном сне: огни, встречные извозчики и редкие легковые машины, яркие витрины магазинов, толпы на тротуарах, силуэты церквей, колокольный звон, и вдруг, неожиданно, тёмные пустынные переулки, подслеповато-розово светятся оконца маленьких домиков, утонувших в сугробах. Поворот — и опять нарядная просторная улица, вся в огнях и движении. Моя первая мимолётная встреча с Москвой оставила в душе — на всю жизнь — ощущение лёгкости и праздника. И сейчас я утверждаю: такова была аура этого самобытного, ни на одну столицу мира не похожего города в начале двадцатого века. Да, мы успели вовремя: до поезда «Пётр Первый», когда я оказался на Николаевском вокзале, оставалось чуть меньше часа. Билет в нужный мне шестой вагон был приобретён немедленно, и за полчаса до отбытия я вошёл в своё купе на одну персону, которое просто ошеломило меня своей роскошью: широкий мягкий диван, покрытый тёмно-коричневым плюшевым одеялом, огромное зеркало в двери (отразившись в нём, я, не скрою, себе понравился: загорелый, крепкий молодой человек в модном чёрном пальто, с белым кашне, в широкополой шляпе); ярко блестели медные ручки двери, на столике, покрытом хрустящей скатертью, красовалась под бледно-голубым абажуром электрическая лампа. «Ничего себе! — думал я, озирая всё это великолепие.— Вот, оказывается, в каких условиях совершают свои путешествия господа... нет, товарищи революционеры...» И тут в дверь постучали. — Да, пожалуйста! — несколько удивлённо сказал я. Кто бы это мог быть? Ведь в Москве я никого не знаю. Дверь отодвинулась в сторону, и в возникшем проёме передо мной предстал генерал в белых перчатках, который оказался проводником; но уж больно красив был его служебный мундир с жёлтыми лампасами на брюках. — Добрый вечер, сударь! — сказал он приветливо.— Через десять минут отправимся. Ужинать изволите в вагоне-ресторане или закажете сюда, в своё купе-с? От неожиданности и с перепугу я заказал ужин «сюда». Никогда не забуду тот свой ужин в вагоне первого класса поезда «Пётр Первый», который уже мчался через зимнюю вьюжную ночь в северную столицу государства Российского. Этот великолепный ужин мне принёс официант в белом кителе, и моя трапеза состояла из салата «оливье» с хреном, горячего судака с польским яичным соусом, бутылки французского рислинга и чёрного кофе с пирожными наполеон. За этот роскошный ужин я с особым удовольствием заплатил изрядную сумму из «партийных денег». Сейчас я смутно вспоминаю, что этим безумным расточительством я мстил Иосифу Джугашвили. За что? Есть ли тут логика?.. Как я сладко спал в ту ночь под монотонный стук вагонных колёс в тёплом, уютном купе! Неплохо, господа, совсем неплохо быть революционером-подпольщиком и совершать конспиративные вояжи на «партийные деньги»! Поезд прибыл в Санкт-Петербург рано утром, и, как только я вышел из вагона в серую, промозглую неопределённость, в которой расплывчатыми бледными лунами плавали фонари, возле меня тут же появился высокий, смуглый молодой человек в длинном чёрном кожаном пальто на лисьем меху и в кожаной шляпе. — Товарищ Гурджиев? — тихо спросил он. — Да, это я. — Глеб Бокий.— Рукопожатие было коротким и сильным.— Пошли! Привокзальная площадь была забита извозчиками. Глеб подвёл меня, как я понял, к кому-то из своих. — Поехали, Аркадий. В голосе его звучал приказ. Я ехал как зачарованный и очнулся, только когда увидел, что мы медленно въезжаем под тёмную арку большого многоэтажного дома. Мы оказались во дворе-колодце, замкнутом такими же серыми домами-громадинами, как тот, сквозь который проехали только что; мы остановились у одного из парадных. — Приехали, Георгий,— сказал Глеб и первый спрыгнул на землю. Подхватив свой чемодан, я последовал за ним. Тёмное парадное. Воняет кошками. Лестничные марши не убраны, затоптаны, такое впечатление, что их никогда не убирают. Мы поднимаемся вдвоем, Глеб Бокий и я. Извозчик остался на улице. — Нам на какой этаж? — спросил я. Глеб не ответил, и только когда мы остановились перед обшарпанной дверью без номера на площадке шестого этажа, он, придвинувшись ко мне вплотную, сказал тихо: — Вот что, Георгий. Не задавай лишних, необязательных вопросов — ни мне, ни другим. Вообще лучше всего меньше говорить.— Он скупо улыбнулся. (У Глеба Бокия были ослепительно белые ровные зубы, которые впоследствии выбьют опричники товарища Сталина перед тем, как по приказу Кобы его «лучший тифлисский друг» будет поставлен к стенке.) — Молчание, как известно, золото. Пока сообщаю тебе главное: доктора Петра Александровича Бадмаева нет в Петербурге. Он в своём базовом лагере, где-то под Читой, или на Байкале. Сейчас место его пребывания уточняется. И когда нам станет известно, где Бадмаев, и будет разработан план операции,— ты отправишься туда. А пока,— Бокий четырежды стукнул в дверь, три раза быстро, без пауз, четвёртый после промежутка в несколько секунд,— осмотришься, отдохнёшь. Собрав всю возможную дополнительную информацию, вместе что-нибудь придумаем — надеюсь, дельное.— Он опять улыбнулся. Дверь открыла молодая заспанная женщина, неопрятная, непричёсанная, с поблёкшим бледным лицом, в длинном, явно давно не стиранном халате, в стоптанных меховых тапках на голых полных ногах; во рту её исходила струйкой дыма папироса. Без всякого интереса взглянув на меня карими, с поволокой глазами, она сказала: — Здравствуйте. Проходите.— И пошла по коридору в глубь квартиры. В её походке было что-то утиное.— Глебушка! — Она повысила голос.— Комната Зайца. Его три дня не будет. Я там чистое постелила. Завтрак на кухне. Глеб распахнул передо мной вторую дверь по правой стороне коридора (их было по три с каждой): — Проходи. Мы оказались в небольшой комнате, убранство которой состояло из голого стола без скатерти или клеёнки, с чёрными кругами от сковородок и кастрюль, продавленного старого кресла в углу и широкого, с валиками дивана, на котором действительно было постелено: чистая простыня, а поверх небрежно брошены большая подушка в ослепительно белой наволочке и грубое, серое солдатское одеяло, сложенное вчетверо. — Сейчас на кухне позавтракаем,— сказал Бокий,— и отдыхай с дороги. Товарищи соберутся в десять часов. Несколько вопросов у меня к Глебу было, но я сказал: — Я в поезде позавтракал, так что ешь без меня. — Как знаешь. В твоём распоряжении,— он вынул из кармана брюк часы-луковицу на серебряной цепочке, щёлкнул крышкой,— два часа пятнадцать минут. Клозет — в конце коридора, первая дверь направо.— И он исчез. Я прошёлся по комнате, остановился у окна. Оно было без штор или занавесок. Напротив, почти совсем рядом,— серая унылая стена с чёрными квадратами окон; над крышами — серое, медленно клубившееся тучами небо, в котором ощущалась мокрая тяжесть. Я заглянул вниз: там ли ещё извозчик, доставивший нас сюда? Нет, двор был пуст. Не раздеваясь, только сняв ботинки, я лёг на диван поверх одеяла. Диван был мягким, податливым, легко пружинил – вверх – вниз, вверх –вниз… Разбудил меня Глеб, энергично встряхнув за плечо: — Просыпайся! Все собрались! -Который час? -Пять минут одиннадцатого. Ничего себе! Я проспал больше двух часов! Пролетели как один миг. Куда девается для спящего человека время? Мы вошли в большую квадратную комнату, в центре которой стоял круглый стол, на котором помещался огромный медный самовар; вокруг него стояли стаканы в подстаканниках, разномастные чашки на блюдцах, пузатый заварной чайник, накрытый грязной, захватанной «матрёшкой», сахарница, и прямо на скатерти коричневой горкой были насыпаны пряники. Над столом висела большая люстра, вся из прозрачных подвесок, наверное, хрустальная, и была зажжена: за двумя окнами, которые были задёрнуты полупрозрачными занавесками, совсем нахмурилось, и было похоже на вечер. В комнате оказалось человек десять — двенадцать, все молодые, моего возраста или чуть постарше; среди них три девушки, и одна из них, светловолосая, в очках, с очень строгим, сосредоточенным лицом, сидела за отдельным маленьким столиком у окна, обложенная листами бумаги, и что-то увлечённо писала. Разместились кто где: вокруг стола на венских стульях, на двух диванах, кто-то на подоконнике; двое, судя по смуглым лицам, кавказцы, сидели прямо на полу у стены. Было накурено. Стоял негромкий гул голосов. Продолжение следует…
Источник: http://darkbook.ru/misticheskiye-tayny-gurdzhiyeva-3-1
В ОБЩЕНИИ С ЛЮДЬМИ, МЫ ПОЗНАЁМ СЕБЯ, В ОБЩЕНИИ С СОБОЙ, МЫ ПОЗНАЁМ БОГА. ХОЧУ ВСПОМНИТЬ....ВСЁ ТО,ЧТО ЗНАЛА....ДО ЭТОЙ ЖИЗНИ, УЗНАТЬ НОВОЕ, И ВСЁ ПЕРЕДАТЬ ЛЮДЯМ И ЗЕМЛЕ
Аватара пользователя
РАМОНА-ДАЭРА
Администратор
 
Сообщения: 4798
Зарегистрирован: 24 ноя 2013, 20:28

Re: ГУРДЖИЕВ ГЕОРГИЙ ИВАНОВИЧ

Сообщение РАМОНА-ДАЭРА » 30 дек 2017, 15:12

Продолжение. Гурджиев и Бадмаев

Когда мы с Глебом Бокием вошли, мгновенно стало тихо, все повернули головы в нашу сторону, я встретил внимательные взгляды, которые объединяло нечто общее. Сейчас я определяю это «нечто» одним словом: настороженность. — Ну вот,— сказал Бокий,— все в сборе. Начнём, товарищи. И я понял, что он тут главный, «вождь», как Иосиф Джугашвили в Тифлисе. — Татьяна, вы ведёте протокол. Вы готовы? — Да, да, Глеб Иванович! — несколько суетливо сказала блондинка за своим столиком.— Я готова. — Представляю вам нашего нового товарища из Тифлиса. Рекомендация Кобы, что, надеюсь, в комментариях не нуждается.
:
Итак, Георгий Гурджиев. Прошу любить и жаловать! Мне ничего не оставалось, как изобразить нечто вроде общего поклона. Глеб Бокий подошёл к единственному пустому стулу, который, очевидно, предназначался для него, взялся за спинку и обвёл комнату требовательным взглядом. Мгновенно все стихли. — Итак, товарищи,— мой новый руководитель заговорил спокойно, твёрдо, ровно, без всяких интонаций,— на повестке дня у нас единственный вопрос: партийная касса. Она фактически пуста. Нами разработана и готова к запуску программа эксов. Но вы всё понимаете: это крайняя, экстраординарная мера. Экспроприация денежных средств, прежде всего в банках, операция, сопряжённая с риском и возможными жертвами. — Плюс уголовно наказуемая,— сказал кто-то.— Или петля, или каторга. В комнате задвигались, зашумели. — Мы что, товарищи,— с дивана поднялась смуглая девушка в длинном чёрном платье (в её облике было что-то монашеское),— мы что — бандиты с большой дороги? Глеб Бокий нахмурился; было видно, с какой силой он сжал спинку стула. — Мы революционеры! — резко, даже грубо сказал он.— А бандиты заседают в Государственном Совете и прохлаждаются в Царском Селе! — Он поднял руку, повелительным жестом останавливая начавшийся было шум.— Всё! Никаких дебатов на эту тему! Повторяю: программа эксов в стадии разработки. Коли им настанет срок, обсудим, проголосуем, примем решение. А сейчас вроде бы мы нащупали ещё один источник пополнения партийной кассы. Вы о нём знаете пока что из частных, приватных разговоров. Теперь конкретно. Товарищ Крот! Прошу! «Да они здесь под конспиративными кличками! — подумал я.— А Крот, наверное, тот самый «свой человек» в ближайшем окружении министра финансов Витте...» Кротом оказался полный невысокий человек с розовым интеллигентным лицом, и всё в его облике было в меру и опрятно. Встав рядом со стулом, на котором прочно устроился Глеб Бокий, Крот (потом я узнал настоящее имя этого человека: Викентий Павлович Захаревский) заговорил высоким, контрастирующим с его полнотой голосом: — Первое, что я имею донести собранию,— это следующее. Установлено место в Забайкальской губернии, где находится база доктора Бадмаева: Чита. Впрочем, это даже не база, а отделение фирмы «Торговый дом П. А. Бадмаева и К°», который существует здесь, в Петербурге, притом вполне официально. История этого дома, уважаемые гос... простите, уважаемые товарищи, началась относительно давно. А именно в 1894 году... — Нельзя ли покороче? — перебил Бокий, недовольно поморщившись.— Без дальних исторических исследований? — Нельзя,— невозмутимо возразил Крот.— Если вас интересуют финансы доктора Бадмаева, нельзя. — Хорошо, хорошо, продолжайте! — быстро согласился Глеб. Однако Крот молчал, о чём-то сосредоточенно размышляя. Было слышно, как по бумаге скрипит перо белокурой Татьяны, которая корпела над протоколом подпольного собрания. — Итак,— наконец заговорил Викентий Павлович,— в 1894 году был создан «Торговый дом П. А. Бадмаева и К° Обратите внимание — торговый! То есть финансовый. Для чего он создан? И на какие средства? Вот что мне удалось узнать из самых разрозненных источников и бесед с крупными чинами Министерства финансов, включая господина Витте. Ещё в 1893 году Пётр Александрович Бадмаев подал тогдашнему императору Александру Третьему, с которым у доктора были почти дружеские отношения, «Записку» о положении дел на восточных границах России, то есть с Монголией и Китаем; в «Записке» упоминался и Тибет. Содержание её неизвестно, с грифом «совершенно секретно» она хранится в архиве. Но дело в том, что «Записку» передал императору министр финансов, то есть Сергей Юльевич. Тогда — как и сейчас — он курировал и курирует внешнюю политику Российской империи на Востоке. В «Записке» наверняка содержались некие экономические предложения. Дело в том, что как раз в ту пору разрабатывался грандиозный проект Великой восточной железной дороги, и один из вариантов заключал в себе предложение провести её через территорию Китая, подписав соответствующий договор с маньчжурским правительством. Нет никаких сомнений в том, что будущая железная дорога сулила огромные экономические выгоды, прежде всего торговые. И, очевидно, в «Записке» доктор Бадмаев изложил предложения в этом аспекте. Но, думаю, там присутствовало и нечто другое, политическое, или, если угодно, территориальное. Впрочем,— остановил себя Крот,— я забегаю вперёд. Да, господин Бадмаев ( это надо подчеркнуть ) наверняка лучший знаток восточных государств-соседей России, предлагал некий экономический прожект и вознамерился, коли получит поддержку, сам возглавить его осуществление. Для этого, естественно, требовались средства, капиталы. Тибетский доктор запросил у императора два миллиона русских золотых рублей — для начала.— Кто-то присвистнул; по комнате прокатился изумлённый шорох.— И, представьте себе, он получил от Александра Третьего, правильнее сказать, из государственной казны запрашиваемые два миллиона, причём этот шаг горячо поддержал министр финансов. Видите ли, Сергей Юльевич в своей восточной политике, как он её понимает,— державник, экспансист. Крот умолк, досадливо всплеснув руками. – Опять! Опять я тороплю события…Словом, в девяносто третьем российскому императору подаётся «Записка» Бадмаева, в конце этого же года Пётр Александрович получает два миллиона золотых рублей. В 1894 году возникает «Торговый дом П. А. Бадмаева и К°» и его отделение в Чите, куда наш доктор отбывает, и почти год длится там его бурная деятельность, о которой у меня самые разрозненные сведения, и потому... — Нельзя ли всё-таки,— не выдержал Глеб Бокий,— ближе к нашему времени? К текущему моменту? — Ещё минутку терпения. Да, осуществление некоего экономического проекта на восточных рубежах империи, с расчётом на прокладку дороги из центра России к Ти- хому океану, продолжалось год, доктор Бадмаев жил и работал в Чите, посещал Монголию и Тибет. Он также совершил поездку в Пекин и пробыл там довольно долго. Но... начавшаяся в 1895 году японско-китайская война если не приостановила бадмаевское восточное дело, то уж наверняка законсервировала его. Пётр Александрович объявляется в Петербурге. Однако после окончания военных действий и подписания мирного договора между Китаем и Японией вояжи в Читу доктора Бадмаева возобновляются. И вот, Глеб Иванович,— докладчик сделал легкий поклон в сторону Бокия,— мы подошли к сегодняшнему дню, или, как вы изволили выразиться, к текущему моменту. Примерно полгода назад Бадмаев подал ещё одну «Записку» царю, то есть уже Николаю Второму, всё по той же восточной проблематике, в развитие идей, изложенных отцу царствующего императора. И что там содержится, я могу вам доложить конкретно, потому что, во-первых, «Записка» опять подавалась через Витте, он снова во всём поддержал Бадмаева, и, во-вторых, она была сопровождена кратким комментарием министра финансов. Этот документ проходил через меня. Я познакомлю вас лишь с небольшим отрывком из него — Крот извлек из кармана сюртука лист бумаги, развернул его.— Вот что пишет Витте Николаю Второму: «Ваше величество! Прошу обратить особое внимание на сведения из Лхасы, полученные Бадмаевым от своих агентов, находящихся в Тибете. Он, в частности, пишет: «...очевидно, Англия желает взять Тибет». И предлагает: «Следует теперь же послать туда (в Тибет) две тысячи человек, хорошо вооружённых, и помочь тибетцам противостоять англичанам». И добавляет: «...B Тибете на каждом шагу золотые россыпи...» - Кто добавляет? – раздался чей-то голос. – Пётр Александрович Бадмаев добавляет в своём письме к царю? - Какие, госпо… фу ты! – какие вы, товарищи, однако, несообразительные! Далее Сергей Юльевич пишет: «Приемлю долг всеподданнейше доложить Вашему императорскому величеству, что установлению через посредство «Торгового дома П. А. Бадмаева и К°» сношений со столицей Тибета Лхасой я, со своей стороны, придаю огромное политическое значение. До сих пор в Лхасу, насколько мне известно, ещё не проникали европейцы. Смелый и мужественный Пржевальский, пересекший Китай по всевозможным направлениям и не знавший никаких преград, должен был отказаться от давно лелеемой им мысли проникнуть в Лхасу, так как встретил настойчивое противодействие со стороны местных властей. Ныне же посланные Бадмаевым буряты, хотя открыто именовали себя российскими подданными, проникли в Лхасу и были там очень ласково приняты. По своему географическому положению Тибет представляет, с точки зрения интересов России, весьма важное политическое значение. Значение это особенно усилилось в последнее время — ввиду настойчивых стремлений англичан проникнуть в эту страну и подчинить её своему политическому и экономическому влиянию: Россия, по моему убеждению, должна сделать всё от неё зависящее, чтобы противодействовать установлению в Тибете английского влияния, а если удастся — и при Божеском благословении,— присоединить к себе эту горную страну, расположенную в сердце Азии. И в этой связи я горячо поддерживаю все предложения и прожекты П. А. Бадмаева».— Викентий Павлович Захаревский, свернув лист бумаги, сунул его в карман сюртука.— Вот таким образом, господа! А, дьявол! Напасть какая-то! Привычка: в министерстве все господа да господа! Приношу извинения. Вот таким образом, товарищи. — Всё? — спросил Глеб Бокий осторожно, даже деликатно. — По фактам экономического и политического характера — всё. Только позвольте в заключение несколько собственных соображений. Да! Чуть не забыл! После «Записки» Бадмаева, о которой только что шла речь, Николай Второй, естественно, из казны государства Российского отвалил тибетскому доктору на его «прожекты» изрядную сумму. В «Записке» наверняка Пётр Александрович о сём ходатайствовал. Думаю, сумма не меньшая, чем та, которую получил Бадмаев от Александра Третьего.— По комнате опять прошелестел нервно-возбужденный шумок.— Резюме — прошу прошения, моё личное. Первое: в обеих «Записках» Бадмаева присутствует некий военный план... — Какой? Объявление войны Китаю? — И откуда это видно? — посыпались вопросы со всех сторон. — Думаю,— невозмутимо, спокойно сказал Крот в быстро наступившей тишине,— план более грандиозен. Не просто объявление войны. То, что Бадмаев предлагает присоединить к России Тибет, видно из комментария министра финансов. А присоединение одного государства к другому возможно только военным путём. Убеждён, что в обеих «Записках» содержится предложение точно таким же образом поступить с Монголией и Китаем, во всяком случае, со значительной его частью, примыкающей к границам Российской империи... В комнате поднялся шум. — Да откуда вы это взяли? — Доказательства! Где доказательства? По круглому лицу Викентия Павловича блуждала страдальческая улыбка, которую можно было прочитать так: «Какие же вы все олухи и беспросветные идиоты!» — Документальных доказательств у меня нет. Повторяю! — Крот слегка повысил голос. Было видно, что терпению его приходит конец.— Я изложил вам свои личные соображения. Они — результат анализа косвенных документов, касающихся затеи Бадмаева... Кстати! Обращаю ваше внимание на примечательный факт: в газетах о деятельности фирмы «Торговый дом П. А. Бадмаева и К» вы не найдёте ни слова — всё держится в строжайшем секрете. Но, как говорится, шила в мешке не утаишь: сплетни, кулуарные разговоры, в том числе и на самом высоком уровне... И можно в этом потоке сомнительной информации услышать слова «афёра Бадмаева». Но я о другом... Так вот, из косвенных документов, которые проходят через Министерство финансов и в том числе через мои руки, можно установить, что на границе с Китаем и Монголией активизировалась деятельность наших высоких военных чинов. А к нам, и, насколько мне известно, в другие министерства тоже, достаточно часто наезжают представители доктора Бадмаева, которых интересуют вещи весьма характерные: партии оружия, специфическое обмундирование для преодоления неприступных скал, желание получить инструкторов из-за границы, специалистов по ведению войны в горных условиях и прочее в том же роде. Согласитесь: вывод о том, к чему готовится энергичный Пётр Александрович, напрашивается сам собой. Примолкшее конспиративное собрание взорвалось одобрительными репликами: — Действительно! — Похоже на правду! — Ну и пройдоха этот Бадмаев! — А теперь второе, что я хочу сказать.— Викентий Павлович покашлял в кулак, и тут же стало тихо, а я подумал: «Какой же умница этот Крот!» — Перехожу к тому, ради чего, если я правильно понимаю ситуацию, и затеяно сегодняшнее наше собрание. Господин Захаревский пристально, изучающе посмотрел на меня. — Мы вас внимательно слушаем! — сказал Глеб Бокий, голос его был полон нетерпения. — От доктора Бадмаева к нам, то есть в Министерство финансов, и, полагаю, в другие высокие государственные ведомства постоянно приходят или его личные письменные запросы, или их высказывают бадмаевские гонцы: посоветуйте, порекомендуйте знающих надёжных специалистов по таким-то вопросам, отраслям, готовы заключить контракты на самых выгодных условиях. И я обратил внимание, что помимо специалистов в военной, строительной, торговой областях постоянно идут запросы: нужны историки-востоковеды, археологи, журналисты и так далее. То есть люди, связанные с культурой, историей, в целом с гуманитарной сферой.— Викентий Павлович повернулся к Бокию: — Из нашей предварительной беседы, Глеб Иванович, я понял, что именно в этой увлекательной сфере мы попытаемся предложить господину Бадмаеву нечто, дабы под это «нечто» получить кредит, который целиком или частично будет превращён в партийные деньги. — Да, это так,— сказал маленький революционный вождь, хмурый и явно чем-то озабоченный. — В таком случае — моё предложение,— закончил Викентий Павлович Захаревский своё выступление,— к доктору Бадмаеву надо явиться в Читу с неким гуманитарным проектом, связанным с Востоком и осуществление этого проекта должно потребовать больших средств... — Огромных средств! — воскликнул Глеб Бокий. — Пусть так,— снисходительно улыбнулся Крот,— огромных средств. Вот теперь окончательно всё. Благодарю вас за внимание, господа! Фу ты, дьявол! Прямо наваждение... Благодарю за внимание, товарищи! Господин Захаревский сел на свой стул у окна и сразу погрузился в некую меланхолию. Весь его вид говорил: «Господа! Как мне с вами скучно и неинтересно!» Глядя на него, я подумал о двух вещах. Первое: «Почему он с ними? Вернее, с нами?» — поправил я себя. Ответа на этот вопрос не было. Второе (и сердце моё заколотилось учащённо и жарко): «Пётр Александрович Бадмаев обязательно заинтересуется троном Чингисхана, своего дальнего прапрапра... Не может не заинтересоваться! И прав Крот: нужен впечатляющий и замаскированный проект о троне. То есть в нём должны быть замаскированы наши интересы. Нет, не так! Есть интересы партии: пополнить деньгами свою кассу. И наши с Иосифом Джугашвили интересы — завладеть троном Чингисхана. Завладеть во что бы то ни стало!.. Знает ли о троне Крот? Ведь перед этим собранием он приватно беседовал с Глебом Бокием...» Я не узнавал себя: во мне разбушевалась могучая яростная энергия — действовать! Немедленно действовать! И поднималась густая злоба, от неё даже потемнело в глазах. Злоба? Я не мог понять… Между тем загудели голоса, задымили папиросы, слышался звон посуды — пили чай. Оказывается, был объявлен десятиминутный перерыв. Передо мной кто-то поставил стакан с крепким чаем. — Спасибо,— рассеянно поблагодарил я. Во время перерыва, машинально отпивая из стакана чай, я предался непонятно откуда и каким образом возникшим рассуждениям. «Как же так? — недоумевал я.— Партийная касса пуста, средств нет. А я путешествовал из Тифлиса в Санкт-Петербург в вагоне первого класса. Мне «Тем, который...» была вручена более чем щедрая сумма для проживания — на целый год. Значит... для кого-то в партийной кассе денег нет, а для кого-то есть. И потом,— этот вопрос в тот момент особенно мучил меня,— о троне Чингисхана теперь знают трое: я, Коба и Глеб Бокий. Но, может быть, кто-то ещё? И прежде всего Крот? Знает или не знает?» Странно! Именно тогда, на конспиративном совещании в петербургской квартире революционеров-подпольщиков, у меня возникло стойкое ощущение: знает ещё кто-то. Кто? И почему? «Если знает»,— успокаивал я себя. После перерыва, когда все успокоились, Глеб Бокий сказал: — Теперь вот что, товарищи. Предстоящей операцией в стане Бадмаева, как вы понимаете, должен кто-то руководить.— Он выразительно, требовательно посмотрел на меня.— Есть предложение: поручить это ответственное дело нашему новому соратнику Георгию Гурджиеву. Он житель Кавказа, хорошо знаком с историей, культурой, религией Востока, наверняка во всех сложных восточных проблемах разбирается лучше каждого из нас. Словом, я рекомендую... И к моей рекомендации горячо присоединяется Коба... Мы оба рекомендуем поручить «Бадмаевское дело», назовем это так, товарищу Гурджиеву. Есть другие предложения? Других предложений не было. — Тогда прошу утвердить кандидатуру Георгия Гурджиева. Кто за? Поднимите руки! Прекрасно! Кто против? Никого. Проголосовано! — Глеб, повернувшись ко мне и зорко, настороженно смотря мне в глаза, спросил: — Георгий, может быть, ты хочешь что-нибудь сказать? Стало абсолютно тихо, только слышно было, как кто-то позванивает ложкой в стакане с чаем. Я поднялся со стула. — Пока мне нечего сказать.— «Только никакого волнения! Спокойно!» — приказал я себе.— Есть единственный вопрос: с чем ехать к Бадмаеву? Ведь конкретный проект-предложение отсутствует. О чём с ним говорить? — И я сел на своё место. Я их провоцировал, я хотел знать: кто ещё знает о троне? Все зашумели. — Верно, верно! — послышались голоса. — Давайте обменяемся мнениями! . — Что, если этому монголу предложить открытие в той же Чите этнографического музея? - Хорошая идея! Но лучше – археология! - Чушь! Это не просто деньги, это бешеные деньги! — Товарищи, а что, если... И внезапно возникшая дискуссия, которой с трудом управлял Бокий, недовольно поглядывая на меня, продлилась около двух часов. Она была бесплодной, дилетантской, бестолковой. И я, слушая всяческие разглагольствования, убеждался: мои новые питерские «соратники» не только молоды, но многие из них глупы, самонадеянны, плохо образованны или совсем необразованны. И они ничего не знают о троне Чингисхана. В бестолковой полемике не принимал никакого участия только Крот. Но я заметил: попивая чай и меланхолически жуя пряники, он внимательно слушает ораторов. Наконец все разошлись. Оказывается, был уже пятый час пополудни. В комнате, в которой мы остались с Глебом вдвоём, потемнело. Появилась молодая женщина, как я понял, хозяйка квартиры, всё в том же халате и домашних стоптанных меховых тапках, выключила люстру над столом, начала открывать форточки на окнах. — Ну и надымили! — ворчала она.— Никакого уважения.— Хотя сама она и тут не рассталась с папиросой.— Идите на кухню, обедайте. Всё на плите. Обед был скромным ( тарелки наполнял Бокий ) постные щи, котлеты, довольно безвкусные, с гречневой кашей, компот из сушёных груш, чёрствый хлеб. Судя по большим размерам кастрюли и сковороды, в которых находились «блюда», обед этот был общепартийным, так сказать, для рядовых членов подпольной организации. Я испытывал смущение и неловкость, вспомнив свой ночной эпикурейский ужин в поезде «Пётр Первый». — И что же дальше? — поинтересовался я, приканчивая довольно скверный компот. — У тебя есть предложения? — спросил Глеб Бокий. Он с явным неудовольствием ковырялся в котлетах. — Скорее просьба. — Я весь внимание. – Партийный вожак отодвинул от себя тарелку, так и не справившись со вторым. — Я бы хотел увидеть Петербург, побывать в музеях, если возможно, в театрах, обязательно попасть в лучшие книжные магазины. — А вот это — категорически! — встрепенулся Глеб. — Что — категорически? — Категорически нельзя! Георгий, не забывай: мы в подполье. За нами охотится полиция. — Разве социал-демократическая партия запрещена? — удивился я. — Пойми! — Глеб понизил голос.— Мы все тут нелегалы. Как и ты. А для питерской полиции это уже... «хватай и ташши». Кроме того — и это главное,— он усмехнулся,— с сегодняшнего дня ты — собственность организации и принадлежишь не только себе. Ты это понимаешь? — Очень хорошо понимаю! Раздражение и злость поднимались во мне. «Я принадлежу Иосифу Джугашвили,— подумал я.— И в какой-то степени тебе». Очевидно, глядя на меня, Бокий о чём-то догадался и сказал мягко и дружелюбно: — Пожалуйста, не огорчайся! У тебя ещё будет время во всех подробностях познакомиться с Петербургом. Обещаю: я буду твоим сопровождающим — этот город я знаю как свои пять пальцев. А в ближайшее время... Поступим таким образом: переночуем здесь, а утром я отвезу тебя в Куоккала. Там у нас вполне приличная конспиративная дача.— Глеб крепко обнял меня за плечи.— Для избранных. И никаких возражений»! Продолжение следует…
Источник: http://darkbook.ru/misticheskiye-tayny-gurdzhiyeva-3-2
В ОБЩЕНИИ С ЛЮДЬМИ, МЫ ПОЗНАЁМ СЕБЯ, В ОБЩЕНИИ С СОБОЙ, МЫ ПОЗНАЁМ БОГА. ХОЧУ ВСПОМНИТЬ....ВСЁ ТО,ЧТО ЗНАЛА....ДО ЭТОЙ ЖИЗНИ, УЗНАТЬ НОВОЕ, И ВСЁ ПЕРЕДАТЬ ЛЮДЯМ И ЗЕМЛЕ
Аватара пользователя
РАМОНА-ДАЭРА
Администратор
 
Сообщения: 4798
Зарегистрирован: 24 ноя 2013, 20:28

Re: ГУРДЖИЕВ ГЕОРГИЙ ИВАНОВИЧ

Сообщение РАМОНА-ДАЭРА » 30 дек 2017, 15:15

Интимные тайны Гурджиева

16 марта 1901 года «Всё на том же извозчике Глеб Бокий доставил меня на Карельский перешеек, в Куоккала, и конспиративной дачей оказалась двухэтажная вилла, расположившаяся почти на самом берегу Финского залива, среди высоких сосен, валунов, выступивших огромными серыми пятнами из покрывала девственного снега. На стук вышла высокая седовласая женщина с аристократическим, надменным, как мне показалось, лицом; кутаясь в норковую накидку без рукавов, внимательно посмотрела на нас с Глебом и сказала, слегка поджав узкие губы: — Здравствуйте, господа! — Доброе утро, Анна Карловна! — Голос Бокия был полон почтения.— Вот привёз вам нового жильца — Арсений Николаевич Болотов, студент-географ, сейчас в академическом отпуске, интеллигент, пожалуй, замкнут, основное пристрастие — книги.
:
Поживёт у вас месяц, может быть, полтора.— Незаметным жестом был погашен мой недоумённый взгляд.— Не сомневаюсь: вы понравитесь друг другу. Глеб сделал паузу, очевидно ожидая реакции хозяйки, но Анна Карловна молчала. – Словом, - заспешил Глеб Бокий, - прошу любить и жаловать! — Проходите! — только и сказала «мадам» (так всё время, проведённое на «даче», про себя я называл Анну Карловну Миллер, вдову отставного генерала Г. И. Миллера. «Мадам» очень ей подходило).— Все комнаты свободны, выбирайте любую. — Пожалуй, каминную,— сказал Бокий.— Уж больно там уютно. — Пожалуйста! Я распоряжусь, чтобы Даша принес ла бельё. Через полчаса прошу в гостиную на завтрак. «Чудеса какие-то,— даже несколько подавленно думал я — Ничего себе конспиративная дача революционной подпольной организации, касса которой «пуста»!..» Каминной оказалась небольшая мансардная комната на втором этаже с видом на Финский залив — нагромождение льдин у самого берега, среди них и дальше, на белой ледяной поверхности,— всё те же тёмные, даже чёрные валуны, и уходящая к серому туманному горизонту, густо-чёрная водная необъятность залива. Я стоял у окна, не в силах оторвать взгляда от сурового пейзажа, моря, идеально ровных стволов сосен. — Нравится тебе сия келья? — ревниво спросил за моей спиной Глеб Бокий. Я повернулся к «келье»: небольшой камин, у глухой стены напротив него — широкий диван, у второго окна — письменный стол с настольной лампой, стул перед ним на вращающейся ножке (как стул для рояля), два кресла по углам; на полу — ковёр с ярким замысловатым рисунком, в котором при желании можно было разглядеть каббалистические знаки. Ещё в одном углу на изящной этажерке с гнутыми ножками стоял гипсовый бюст Александра Сергеевича Пушкина, отличная копия с какой-то знаменитой скульптуры, автора которой я не знал. — Очень нравится,— сказал я.— И что, такие камины во всех комнатах? — Ну и пустяки тебя интересуют! — усмехнулся Глеб.— Нет. В остальных комнатах голландские печи. Только здесь это английское изобретение. Потому и «каминная». Это кабинет покойного хозяина. Есть ещё вопросы? — Есть. Почему два месяца? Что я здесь буду делать? — Отдыхать. Набираться сил. И вот что, Арсений Николаевич,— на моём новом имени и отчестве был сделан акцент.— Привыкай, дорогой товарищ, к этому прозвищу, только на него и откликайся. Под ним будешь работать в «деле Бадмаева».— Глеб в некотором раздумье прошёлся по комнате.— Но ломать голову о предстоящем не следует. Твоё время настанет. Над тем, что предстоит, мы работаем... — Кто это «мы»? — перебил я. — Мы! — жёстко сказал Бокий.— И тебе во всей этой питерской суете совсем не обязательно участвовать. Зря мелькать на людях не стоит. Появился один раз, представился товарищам — достаточно. Кругом полно полицейских ищеек и провокаторов. Теперь отдыхай, гуляй по окрестностям. Можешь, например, к Репиным наведаться.— Бокий вдруг остановил себя: — Впрочем, нет, не стоит! Не рекомендую! Хотя имей в виду: мы — некое студенческое общество, кружок, изучаем археологию, русскую историю. Для своих собраний и индивидуальных занятий снимаем эту дачу у генеральской вдовы Миллер. Она нас так и воспринимает. Анна Карловна особа вполне приемлемая: не любопытная, в душу не лезет, её любимое занятие — молчание. Всё думает о чём-то. Может быть, об умершем муже. Бывает же так! — В голосе Глеба прозвучало крайнее недоумение.— Ты в ней эту страсть к неразговорчивости поддерживай. Известно: молчание — золото. В дверь деликатно постучали. — Входите, Даша! — приветливо сказал Глеб. В комнате появилась девушка лет восемнадцати со стопкой чистого белья в руках, в белом переднике, темноволосая, крепенькая; о таких в России говорят: кровь с молоком. Она была олицетворением молодости, свежести, здоровой жизни. Не совсем умело сделав книксен, Даша сказала: — Доброе утро, господа! Анна Карловна кличут вас чай кушать. — Спасибо, Даша, идём! А ты, если можно, растопи камин. Арсений Николаевич человек у нас южный, кавказский. Мёрзнет на финских ветрах, его согреть надо. — Слушаюсь! Я встретил быстрый, игривый взгляд горничной; в нём не было и капли смущения, скорее — призыв. Положив бельё на диван, Даша бесшумно ушла. — Кроме Даши,— сказал Бокий,— у Анны Карловны в услужении Данила, громадный мужик, похожий на медведя. Он и сторож, и дворник, словом, в хозяйстве по всем мужским делам. Тип довольно мрачный, но что преотлично — глухой от рождения. Так что у тебя с ним контактов не будет. Словом, исходи из того, что он есть, и вроде бы его нету. А теперь пошли в гостиную, Анна Карловна женщина по-немецки пунктуальная, опозданий не любит. Когда мы спускались по крутой винтовой лестнице, Глеб, идя сзади, шепнул мне как бы между прочим: — А на Дашу обрати внимание. Безотказна. Может быть, последнее слово мне померещилось? Я быстро обернулся, лицо Глеба Бокия было бесстрастно, отрешённо-безразлично и как бы подтверждало: «Да, померещилось». В гостиной с четырьмя большими окнами, заставленной старинной, потемневшей от времени мебелью, стоял длинный стол под белой, сильно накрахмаленной скатертью; он был уже сервирован на три персоны, хозяйка сидела во главе его в кресле с высокой спинкой, мы с Глебом расположились справа и слева. Перед Анной Карловной исходил паром самовар в форме желудя, мне показалось, что он из серебра. Блюда подавала Даша и, уже в середине трапезы, ставя предо мной тарелку, быстро, мимолётно коснулась крепкой грудью моего плеча, явно намеренно. Волна тёмного, туманящего разум желания мгновенно и жарко прокатилась по моему телу. Завтрак был обилен, изыскан и проходил в полном молчании. Только один раз, когда я довольно долго рассматривал большой портрет в тяжёлой инкрустированной раме — на нём был изображён уже старый, убелённый сединами генерал в парадном мундире, с роскошными золотыми погонами (художник выписал их особенно тщательно: на погоны падали лучи солнца), при всех орденах и регалиях; у старца было породистое, сильное, волевое лицо,— проследив за моим взглядом, Анна Карловна сказала: — Мой покойный супруг, генерал в отставке Генрих Иванович Миллер.— И, будто ей возражал кто-то, сурово добавила: — Достойнейший был человек. Ему «Святого Георгия» сам батюшка царь Александр Николаевич вручал. Так-то, господа! Мы с Глебом молчали, занятые крепким чаем с шарлоткой. Прощаясь со мной, маленький партийный вождь сказал: — Я... и, может быть, другие товарищи... будем к тебе наведываться. А ты, ещё раз подчеркиваю, отдыхай, набирайся сил — тебе многое предстоит. Проводив Глеба до экипажа, я поднялся в свою комнату. В камине жарко пылали берёзовые поленья, постель на диване была расстелена. Я, раздевшись, лёг на диван под одеяло (спал я на конспиративной квартире отвратительно — в том питерском диване, который мне предоставили, обитали несметные стада жирных, наглых клопов) — и мгновенно сладко и крепко заснул. Я прожил в Куоккала, на даче мадам Миллер, почти два месяца, до 12 мая 1901 года — этот день я не забуду никогда. Время, проведённое на берегу Финского залива в обществе мадам, Даши и бессловесного Данилы, было благостным и ленивым, я познал русскую сладость ничегонеделанья. Главным моим занятием в то время были действительно книги. В доме Анны Карловны оказалась небольшая, но единственная в своём роде библиотека, собранная её покойным супругом. Она занимала уютную овальную комнату с окнами на три стороны света — восток, запад и юг, а северная стена представляла собой сплошной книжный стеллаж до самого потолка, и, чтобы добраться к верхним полкам, надо было карабкаться по специальной лесенке, на самом верху которой было нечто вроде стульчика: вынул интересующую тебя книгу, присел, облокотившись спиной о прохладные книжные переплёты, и читай себе сколько угодно. Наслаждение! Библиотека же была уникальна вот в каком смысле: это были собрания всевозможных сочинений по всем отраслям военного дела, притом в самых разных жанрах: научные исследования, специальные описания всех родов русских войск, начиная со времён Ивана Грозного; история артиллерийского дела, пехотного, морского и так далее; военные мемуары и воспоминания как российских, так и зарубежных военачальников (последние в основном на немецком языке); многотомная история «Войны с Наполеоном»; очевидно, всё, что издавалось в России о Петре Первом — полководце и его войнах... До сих пор книги подобного рода ко мне попадали случайно, и вот представилась возможность пополнить своё образование в этой области человеческих знаний. Первый месяц моего вынужденного затворничества я буквально пропадал в уютной библиотеке с удобной мягкой мебелью и столом-конторкой. Я совершенно забыл, почему я здесь, с какой целью,— думаю, это черта моей натуры: полностью уходить в чтение, в мир предмета, который изучаешь, и вся окружающая тебя повседневность как бы перестаёт существовать. А то, во что я погрузился... Войны, стратегические разработки сражений, различные виды вооружения, которые совершенствуются с каждым годом, расчёты стратегов сражений и создателей смертоносного оружия с единственной целью: как победить врага, как уничтожить максимально больше его «живой силы»... Неужели это вечный удел человечества: решать спорные вопросы войной и кровью армий? И может быть, впервые в жизни меня терзали подобные вопросы, на которые, пожалуй, у человечества нет ответов. Или имеется один и на все времена: так было, так есть, так будет... Я заметил, что мадам прониклась ко мне уважением, наблюдая мою неуёмную страсть к библиотеке покойного мужа. Иногда она тихо входила в овальную комнату, говорила: — Простите, господин Болотов, я вам не помешаю? — Помилуйте, Анна Карловна! Когда я погружён в чтение, для меня вокруг всё отсутствует! — И прекрасно,— в саркастической улыбке поджимала губы мадам.— Я тоже буду отсутствовать.— Я понимал, что сморозил глупость, бестактность, но было поздно: слово, как известно, не воробей...— Совсем недолго. Принесли «Женский журнал», а я привыкла читать здесь, в кресле... Его очень любил Генрих Иванович. — Простите меня, Анна Карловна... Мадам не отвечала, уже погружённая в чтение. Однако за обедом или ужином она, милостиво, но скупо улыбнувшись, спрашивала: — И что же сегодня вы изучали в нашей библиотеке? Я отвечал, и некоторое время — недолго — мы беседовали о книге, которая в тот день была предметом моего изучения. — Напрасно вы, Арсений Николаевич, избрали географию,— говорила мадам.— Вы явно рождены для ратных подвигов. Вам бы учиться в Академии Генерального штаба.— Анна Карловна вздыхала.— Там Генрих Иванович заведовал кафедрой. Глеб Бокий оказался прав: мы с хозяйкой «конспиративной дачи» прониклись симпатией друг к другу. Кстати, маленький партийный вождь (не знаю почему, но мне нравилось называть так Глеба Бокия про себя) приезжал два или три раза; пустяковые, ничего не значащие вопросы, разговоры ни о чём. Я понимал, что ему надо убедиться: я на месте, не сбежал. Он спешил, посматривая на часы, я рвался в своё уединение в овальную комнату, к своим книгам. Оба мы тяготились свиданием. Последний раз Бокий появился в начале мая. На Карельском перешейке вступала в силу робкая северная весна: снег уже почти сошёл и лежал бело-серыми ноздреватыми пятнами с северной стороны деревьев и валунов. Цвели нежными красками цветы эфемеры (век их почти мгновенен), вот-вот лопнут почки на деревьях, возбуждённо, радостно кричали чайки. Мы с Бокием прогуливались по пешеходной дорожке, которая петляла между соснами, повторяя зигзаги Приморского шоссе, по которому вслед за нами медленно катился уже знакомый мне экипаж,— я вышел проводить своего опекуна. Остановившись, напряжённо посмотрев мне в глаза, Глеб сказал: — Скоро. Я не спросил: «Что — скоро?», хотя видел, что он ждет этого вопроса. Маленький партийный вождь повелительно махнул вознице рукой, тот сразу же подъехал. — Жди! — раздражённо сказал Глеб Бокий и, не взглянув на меня, укатил. Ровный, мягкий, гармоничный мир, возникший во мне в последнее время, разрушился. «Скоро...» Я, конечно, знал — что. Подойдя к самой кромке воды — на белый песок набегала еле заметная прозрачная и ленивая волна,— я побрёл в сторону Санкт-Петербурга, стараясь успокоить себя: «Так это же великолепно! Великолепно, что скоро кончится моё заключение. Впереди то, что мне предписано совершить ради счастливого будущего человечества...» Но успокоения не приходило, и не было никакого желания, чтобы кончилось это сладостное заключение. Сладостное! Потому что в нем была ещё Даша. Она сама проявила инициативу. На третий или четвёртый вечер моего житья на «конспиративной даче» после ужина (Анна Карловна страдала отсутствием аппетита и обычно первой покидала столовую) мы остались у стола. Вернее, я что-то доедал, а Даша бесшумно собирала посуду. Когда за мадам закрылась дверь, выждав некоторое время, горничная подошла ко мне сзади, наклонилась и жарко прошептала, щекоча губами ухо: — Арсений Николаевич, вы на ночь запираете свою дверь? — Нет,— тут же шепотом ответил я, и во рту у меня мгновенно пересохло. — Тогда... часов в двенадцать... Вы как? Согласные? — Да, да! — Я вскочил со стула, резко повернулся, намереваясь тут же... Уж не знаю что... Даша, выскользнув из моих рук, тихо рассмеялась и исчезла из гостиной. Она пришла в начале первого — босиком, чтобы не было слышно шагов: её комнатка находилась на первом этаже. На Даше было платье, которое тут же упало с неё, и я увидел её обнажённой, прекрасной и чем-то пугающей, я ещё не мог понять чем. Она медленно приближалась ко мне на цыпочках, и на её лице блуждала странная, какая-то судорожная улыбка. Сейчас я могу определить её: та улыбка воплощала неконтролируемые вожделение, страсть, желание и похоть. — Арсений Николаевич, вы не спите? — В её сдавленном шепоте слышалось лишь одно: скорее! — Нет... И Даша в буквальном смысле набросилась на меня. Её ласки были грубы и неумелы, я же изнемогал от сладострастия... Когда всё кончилось — первый раз,— моя ночная гостья повернулась на спину, несколько минут лежала, замерев, часто дыша, и мне показалось, что я слышу удары её сердца. А может быть, то грохотало моё сердце. Наконец Даша сказала очень серьёзно: — Спасибочки, Арсений Николаевич. Я умилился и, повернувшись на бок, хотел её поцеловать, тоже в знак благодарности, но она довольно грубо остановила меня сильной крестьянской рукой: — Погодите! Я ещё отдохну чуток. Отдохнув, она с тем же неистовством накинулась на меня. Потом, после «отдыха», ещё и ещё раз... А я уже ждал, торопил: «Да скорее же! Неужели ты ещё не отдохнула?» Даша начала приходить ко мне почти каждую ночь. Я ждал её, томился, изнемогал — эта совсем юная женщина полностью подчинила меня своему неистовому и, повторюсь, неумелому телу, и в этой неумелости было то, от чего я просто сходил с ума. И ещё одно меня изумляло и потрясало в ней: полное отсутствие стыдливости, робости. Но ни в коем случае в Даше не было развращённости, наоборот — была естественность и какая-то детская простота: всё она делала молча, сосредоточенно, только в моменты приближения оргазма у неё пугающе закатывались глаза под лоб, она могла до крови прикусить губу или, сотрясаясь в сладостных судорогах, прошептать: «Мамочка!.. »И всегда я слышал неизменное: — Спасибочки, Арсений Николаевич. В конце концов эта идиотская фраза стала раздражать меня, но я ничего не говорил Даше, я готов был стерпеть что угодно, лишь бы она была со мной, лишь бы в следующую ночь пришла опять. И ещё... У Даши был особый нежный запах, неповторимый и волнующий, он вызывал умиление, восторг. Я долго не мог определить его, дать ему название. Наконец я понял: Даша во время нашей близости пахла парным молоком. Надо сказать, что она была в том, что происходило между нами, чрезвычайно хитра, осторожна, предусмотрительна. Нигде и никогда не оставалось следов «ночной любви» — Даша в этом смысле разработала целую технологию. И — я это чувствовал — мадам абсолютно ничего не подозревала. Дарья Милова (как-то за вечерним чаем, уже не помню, в какой связи, мне сообщила её фамилию Анна Карловна) — моя «волчица», так я иногда называл её, чрезвычайно дорожила своей работой горничной и кухарки у генеральши Миллер, которой она выказывала всяческое почтение. И надо было видеть, какой Даша была замкнуто-недоступной, стеснительно-испуганной, когда в гостиной мы оказывались втроём: мадам, я и она, прислуга. Если ей приходилось обращаться ко мне, Даша опускала взор долу, робела, на её щеках вспыхивал румянец смущения, и я видел, что Анна Карловна, явная пуританка по своим взглядам и убеждениям, такое поведение своей горничной одобряет. Если бы ей было известно, что творится по ночам в бывшем кабинете её покойного супруга, в каминной комнате!.. Но однажды произошло то, чем я был потрясён до глубины души и что понудило меня признаться себе: я совершенно не знаю и не понимаю Дарью Милову... Оказывается, у Анны Карловны Миллер был свой выезд: рабочий сильный мерин Ворон, чёрный, как уголь, гордость Данилы, исправно выполнявший все лошадиные работы по хозяйству, раз в два месяца превращался в выездного рысака: вычищенный, с подстриженной гривой и завязанным в тугой узел хвостом, он, усилиями своего молчаливого хозяина, облачался в нарядную сбрую с бубенчиками, запрягался в довольно элегантный, хотя и старый, тарантас с крытым верхом и на резиновом ходу. И вот экипаж подавался к крыльцу. На облучке сидел торжественный Данила в припахивавшем нафталином суконном праздничном армяке и в короткой овчинной шубе нараспашку; на крыльце в приличной, старомодного покроя собольей шубе появлялась Анна Карловна,— наступал торжественный день: сановная генеральша уезжала в Санкт-Петербург делать визиты. В середине апреля 1901 года день визитов выдался пасмурным, промозглым, с Финского залива дул сильный злой ветер, но погода ничего не могла отменить: посещения друзей в северной русской столице согласовывались заранее, а Анна Карловна Миллер была женщиной пунктуальной и педантичной,— после утреннего чая к крыльцу был подан экипаж. Я вышел проводить хозяйку дома на крыльцо; появилась и Даша, замкнутая и робкая. — Возможно, я задержусь,— сказала мадам.— Ужин будет без меня, Дарья! Спроси у Арсения Николаевича, что он пожелает. Приготовь. — Слушаюсь! — Был сделан неизменный книксен. Ворон с места взял размашистой рысью — застоялся; вскоре перезвон колокольчиков на его сбруе растворился в полной тишине. И я услышал; как Даша, стоявшая рядом со мной, прошептала, скорее самой себе: — Уехала, старая ведьма! Меня поразили ненависть и пренебрежение, которыми был наполнен её голос. Впрочем, моя «волчица» могла быть совершенно уверена, что этих слов я не передам хозяйке. — Ты не любишь Анну Карловну? — спросил я. — Я люблю грецкие орехи.— Она схватила мою руку, цепко, жарко, властно.— И люблю, Арсений Николаевич, на вас верхом скакать! Идёмте! И она увлекла меня в дом, быстро, задыхаясь, потащила на второй этаж, но не в каминную комнату, а в «покои барыни» — мы очутились в спальне Анны Карловны. И Даша уже в дверях стала спешно раздеваться. Уже обнажённая, яростная, она кинулась к большой деревянной кровати под балдахином из лёгкого белого шёлка, стала сбрасывать на пол одеяло, подушки, сдёрнула простыню и на матрац одним точным движением постелила большое махровое полотенце (я не заметил, как оно появилось у неё в руках; наверно, всё было приготовлено заранее). Затем Даша несколько раз, с явным удовольствием, прошлась "босыми ногами по скомканному одеялу, простыне, подушкам. И вдруг — может быть, на короткое, как вспышка ночной молнии, мгновение мне показалось, что это не Даша, а та, моя первая женщина в тибетском селении Талым,— те же пластичные хищные движения, изгиб талии, так же темно, страстно, призывно сверкают глаза, и волосы той же волной упали на лоб... Но нет, то было всего лишь секундное наваждение. Даша упала на спину в кровать, расчётливо оказавшись на середине махрового полотенца, бесстыдно раскинула ноги и приказала: — Скорее, Арсений Николаевич!..— Она задыхалась от вожделения.— Чего же... вы?.. На кровати мадам Даша отдалась мне, как всегда, засасывающе грубо, и её ( деревенская, что ли ) неумелость лишь усиливала сладострастие. Потом, через час или, может быть, через два, «волчица», отдохнув, рывком вскочила с кровати: — Пошли на кухню. Я от голода умираю. А вы? — Я тоже. — Тогда — быстро! — И опять приказ, или, точнее, повеление, звучало в её голосе.— Не надо одеваться! Вот, завернитесь в простыню. Вроде этих… как их?.. Греки. «Откуда она знает? – подумал я. – Про греков в белых тогах…» На кухне мы ели холодную свинину с чёрным хлебом, хватая всё руками,— я, завернувшись в простыню, Даша голая, бесстыдная. Я смотрел на неё и ничего не мог поделать с собой: тёмное, мучительное желание просыпалось во мне. — И вот кваском запейте! — «Ночная волчица» подала мне деревянный ковш с квасом. Боже, каким он был вкусным! Сама она уже «запила» — из уголка её рта стекала бледно-коричневая струйка. — А теперь...— Даша уже тащила меня к двери,— идёмте в гостиную. Я вам теянтер покажу! — Что? — Ну... Где артисты выступают, клоуны разные, мамзели пляшут. — Театр, что ли? — Да, теянтер. Пошли! Я был приведён в гостиную и усажен в кресло. — Сидите туточки! Я — шас! И она умчалась, мелькнув розовым молодым телом. В голове у меня гудело, опять хотелось квасу, но возвращаться на кухню не было сил. Непонятно вроде бы почему, но я ждал чего-то ужасного. И предчувствие оправдалось… И действительно... Даша вернулась с ворохом платьев самых разных фасонов и размеров, кофт, блузок и предметов женского нижнего белья. Всё это было брошено в угол, и сверху я увидел женские панталоны в оборочках, с аккуратной штопкой у пояса. Наверняка всё это было извлечено из шкафов или сундуков с туалетами Анны Карловны Миллер, и потом, вспоминая тот кошмарный день, я прежде всего видел эти старенькие панталоны со штопкой. И начался «теянтер»... Моя «ночная волчица» напяливала на себя то одно платье, то другое и, гримасничая, хохоча, исполняла передо мной дикие, неистовые танцы, приговаривая: — Барыня на балу танцует мянзурку! Барыня на рынке курей выбирает! Их превосходительство в церковь пошли, грехи замаливать.— Эта фраза сопровождалась не столько танцем, сколько злой пародией на старую женщину, пришедшую в храм Божий и с трудом опускающуюся на колени. А потом надо подниматься...— Ой, ой, ой! — кряхтела Даша в каком-то нелепом длинном наряде, в нём путались ноги, она падала.— Ой! Грехи наши тяжкие! Надысь мы осетрины обожрамшись! И, надо сказать, в этой омерзительной импровизации звучали, хотя и искажённые злобой и насмешкой, интонации Анны Карловны. Горничная мадам Миллер наверняка обладала незаурядными артистическими способностями. — А это наша барыня перед своим генералом выкобенивается.— Совершая самые непристойные движения, стоя имитируя половой акт, Даша начала сбрасывать с себя целый ворох одежды (и когда она всё это успела на себя нацепить?), постепенно обнажаясь,— щас будет бакенбарду свою в постельку затаскивать. Ой! Батюшки! Не получается!.. Не стоит у бакенбарды! Щас, щас мы его!.. И Даша, оставшись только в одних чёрных чулках и белых подвязках, исполнила передо мной нечто вроде канкана, напевая себе визгливым истерическим голосом: Тра-та-та-та! Тра-та-та! Села кошка под кота!.. А я, глядя на неё, ничего не соображал, уже весь сгорал лишь от одного чувства — испепеляющего желания. «Ночная волчица», исполняя свои дикие танцы и импровизации, наверно, наблюдала за мной: канкан прервался, как будто был остановлен невидимый сатанинский оркестр. Даша, замерев на мгновение, ринулась ко мне, сильным грубым рывком сдёрнула простыню, в которую я упрятал своё грешное тело; моя юная любовница схватила меня за руку, опять грубо рывком подняла с кресла, я очутился в её огненных объятиях, на долю секунды почувствовал запах парного молока, который источало её тело, и мы рухнули на ворох верхних туалетов и нижнего белья Анны Карловны Миллер. Потом я часто думал (да и сейчас так думаю): наверно, именно о подобных «кухарках» говорил вождь мирового пролетариата Ульянов-Ленин, утверждая, что они могут управлять государством. И я бы нисколько не удивился, если б мне сказали, что Дарья Милова при большевиках попала во власть и сделала хорошую политическую карьеру или даже с другими, такими же, как она, «управляла» государством». Георгий Иванович Гурджиев почти не ошибся. Дарья Васильевна Милова (1883—1954) сделала-таки впечатляющую карьеру: с 1907 года в партии большевиков; с 1918-го и до смерти — работник ЧК-ОГПУ-НКВД-КГБ: во время революции она — организатор структуры ЧOH (части особого назначения); заочная учёба на юридическом факультете Московского университета; во время Великой Отечественной войны — на фронтах в управлении НКВД-КГБ «Смерш» (Смерть шпионам!) в качестве прокурора; одна из обвинителей на нескольких «процессах» по Ленинградскому делу (1949— 1950); 1951 — 1953 годы — «старейший и заслуженный работник органов» — начальница женского лагеря особого назначения на Колыме № 041-прим. Б. После XX съезда КПСС и разоблачения «культа личности Сталина» в мае 1953 года арестована за «превышение власти, жестокое (в одном документе — «зверское») обращение с заключёнными и расхищение социалистической (лагерной) собственности», судима «своими», приговорена к высшей мере, расстреляна в феврале 1954 года — той же расстрельной командой, которой, дыша водочным перегаром, эта тучная, ещё сильная, розовощёкая старуха по старинке со сладострастием кричала: «По врагам народа и контре — пли!..». Продолжение следует…
Источник: http://darkbook.ru/misticheskiye-tayny-gurdzhiyeva-4
В ОБЩЕНИИ С ЛЮДЬМИ, МЫ ПОЗНАЁМ СЕБЯ, В ОБЩЕНИИ С СОБОЙ, МЫ ПОЗНАЁМ БОГА. ХОЧУ ВСПОМНИТЬ....ВСЁ ТО,ЧТО ЗНАЛА....ДО ЭТОЙ ЖИЗНИ, УЗНАТЬ НОВОЕ, И ВСЁ ПЕРЕДАТЬ ЛЮДЯМ И ЗЕМЛЕ
Аватара пользователя
РАМОНА-ДАЭРА
Администратор
 
Сообщения: 4798
Зарегистрирован: 24 ноя 2013, 20:28

Re: ГУРДЖИЕВ ГЕОРГИЙ ИВАНОВИЧ

Сообщение РАМОНА-ДАЭРА » 30 дек 2017, 16:25

Гурджиев и Императорское Географическое Общество

«Вечером, когда, сделав свои визиты, мадам вернулась домой, всё на «конспиративной даче» было как всегда: чисто, чинно, никаких следов безобразной оргии, которую мы с «волчицей» учинили днём. Даша, скромная, гладко причёсанная, с потупленным взором, в белом, тщательно отглаженном переднике тихо ходила по комнатам, преданно поглядывая на хозяйку, готовая тут же исполнить любой её приказ.
:
И только я, украдкой вглядываясь в лицо горничной, видел в нём на мгновение прорывавшееся наружу, хотя и тщательно скрываемое, тёмное торжество, которое словами можно было бы, наверно, выразить так: «Я унизила тебя! Унизила!.. О! Если бы я могла убить тебя!..» Я же, глядя на Дашу, вопреки здравому смыслу, вопреки всему, твердил про себя: «Приди, приди и сегодня ночью! Умоляю - приди!..» Она пришла. И этот сладостный ад - или рай? - продолжался до 12 мая 1901 года. Моя устоявшаяся жизнь в Куоккала рухнула в то майское утро мгновенно. У ворот «конспиративной дачи» остановился знакомый экипаж, и из него вышли Глеб Бокий, Крот, то есть Викентий Павлович Захаревский, и... Иосиф Джугашвили, товарищ Коба. Через несколько минут мы, все четверо, уже были в моей «каминной комнате», к которой я привык и полюбил её, потому что... Вы понимаете почему. - Покидаешь сей гостеприимный дом сегодня, ближе к вечеру,- сказал Бокий.- Вместе с нами. - Что за спешка? - удивился я. - Твой отъезд в Москву через два дня, билет уже куплен. А шестнадцатого мая ты садишься в литерный вагон транссибирского экспресса и отправляешься в Читу, билет заказали московские товарищи. Впрочем, ты получишь все подробные инструкции.- Маленький вождь повернулся к Иосифу: - Так, Коба? - Так.- «Тот, который...» пристально посмотрел на меня.- Мы, Георгий, всё подготовили. Остается придумать некое убедительное разъяснение для доктора Бадмаева вот к этому документу.- И Коба, вынув из новенького кожаного портфеля о двух замках голубоватый плотный лист глянцевой бумаги, протянул его мне.- Читай внимательно, вникая в каждое слово. После слова «так» он заговорил на грузинском языке, и по нахмуренному лицу Глеба Бокия я видел, что ему это не нравится. ( Тогда они, в смысле партийной иерархии, были равны, или даже Бокий был выше Иосифа Джугашвили рангом. ). Товарищ Коба видел это, но продолжал, по – моему демонстративно, говорить на непонятном для Глеба и Крота языке. Впрочем, может быть, Бокий понимал по – грузински – ведь он тифлисец. Наверху в центре листа красовался золочёный герб государства Российского с двуглавым орлом, хищно смотревшим своими горбоклювыми головами на восток и на запад, и под ним большими буквами, тоже с позолотой по бокам, значилось: «ИMПЕРАТОPCКОE ГЕОГРАФИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО». И дальше шёл такой текст: «Генералу в отставке, действительному статскому советнику господину Бадмаеву П. А. Ваше превосходительство, глубокоуважаемый Пётр Александрович! Имеем честь обратиться к Вам с нижеследующим предложением и одновременно ходатайством, ратуя за процветание российской науки и культуры как в её столицах, так и на самых дальних окраинах империи. Нам известна Ваша многогранная плодотворная деятельность, подвижничество в области экономики и культуры на восточных границах России, в частности на тех, что разделяют нас с Китаем и Монголией. Просвещение некогда диких инородцев, населяющих восточные области государства Российского, приобщение их - при полном уважении национальной самобытности и обычаев - к христианским истинам является великой миссией России. Наше Географическое Общество совершило несколько экспедиций как в восточные области империи, так и в Китай ( с попыткой, увы, пока неудачной, проникнуть в Тибет ) и Монголию - археологического, топографического, культурного и т. д. характера. В результате у нас скопилось немало ценных экспонатов в названных отраслях знаний тех восточных народов, с которыми встречались во время своих исследований и экспедиции. Все эти экспонаты, хранящиеся пока в подвалах и запасниках нашего Общества, могли бы занять достойное место в некоем Музее восточной культуры, назовём его пока так. Не сомневаемся, что и Ваши экспедиции и миссии в этом отношении возвращались из Китая и Монголии не с пустыми руками. Для хранения всех этих экспонатов мы предлагаем Вам, глубокоуважаемый Пётр Александрович, под Вашим патронажем открыть такой Музей восточной культуры в каком-либо восточном городе Российской империи, по Вашему выбору, будь то Иркутск, Чита, Красноярск или Верхнеудинск. Коли Вы соблаговолите принять сиё предложение, мы готовы безвозмездно передать имеющиеся у нас экспонаты в будущий музей. Теперь о ходатайстве, упомянутом в начале письма. Мы убеждены, что своеобразным центром Музея восточной культуры, его жемчужиной, если угодно, мог бы стать один экспонат, которого у нас пока нет - его предстоит добыть и найти, нам известно, где он находится. История, вкратце, заключается в следующем. Группа молодых исследователей, состоящая из студентов последних курсов Петербургского университета, несколько лет под руководством Императорского Географического Общества в российских архивах, книгохранилищах и в архивах ряда восточных стран занималась интереснейшими изысканиями. Вам наверняка известна легенда о троне Чингисхана, который, согласно древним сказаниям, сохранился до сих пор и некими силами, может быть внеземного происхождения, укрыт где-то в горах, по разным версиям - на Алтае, в Тибете, на Памире, в Гималаях. Наши молодые исследователи задались, согласитесь, потрясающей по своей дерзости целью: установить, есть ли под всеми легендами о троне Чингисхана историческая реальность? То есть существует ли трон на самом деле? Но самое невероятное заключается в том, что они нашли документы, свидетельства и проч., подтверждающие факт действительного существования трона Чингисхана! Более того: обнаружена карта с маршрутом к месту в горах - а это Тибет,- где спрятан трон Вашего знаменитого предка. И студенты-исследователи готовы предпринять туда экспедицию, их не страшат никакие трудности. Мы убеждены, что, будь такая экспедиция предпринята, она непременно увенчается успехом. Во-первых, достаточно убедительны документы, о которых мы упомянули, и логика их толкования нашими исследователями. Во-вторых, что немаловажно, молодые энтузиасты, которые преданы своей идее, свято верят в неё, и найти трон Чингисхана - смысл их жизни. Другими словами, есть люди, готовые не пожалеть живота своего для достижения поставленной цели: увидеть трон Чингисхана в Музее восточной культуры как его основу, вокруг которой собирается всё остальное. Но всё, глубокоуважаемый Пётр Александрович, упирается в средства. Вы наверняка понимаете, что подобная далёкая, трудная и опасная экспедиция требует значительных, если не сказать, огромных финансовых затрат. Увы, бюджет нашего Общества более чем скромен, и мы, в значительной степени, существуем на пожертвования и дарения меценатов, включая и царствующих особ, но постоянное государственное содержание мизерно, со всеми вытекающими из этого последствиями. Не решитесь ли Вы профинансировать задумываемую экспедицию? Если Ваше решение окажется положительным, соблаговолите сообщить об этом нам, а на все интересующие Вас вопросы ответит податель сего письма Болотов Арсений Николаевич, студент-географ, находящийся сейчас в академическом отпуске перед дипломной работой. Он руководил группой молодых исследователей, обнаруживших след трона Чингисхана, и он возглавит экспедицию, если она состоится. Хотелось бы надеяться на Ваше положительное решение - ко всеобщему удовлетворению и во славу России, нашего любезного отечества. Председатель Совета Императорского Географического Общества - И. В. Селиванов, академик. Учёный секретарь - Л. Н. Дегало, профессор. 3. V. 1901 года, Санкт-Петербург» Во время чтения этого документа меня охватили возмущение и протест: «Тот, который...» всё рассказал и Бокию, и Кроту о карте... Как он посмел?!. Однако, читая письмо к доктору Бадмаеву, я ощущал на себе взгляд Иосифа- взгляд успокаивающий; физически он воспринимался как тепло или поток солнечных лучей, попавших на лицо. Наконец я положил на стол пространное послание Географического общества и спросил: - Эти подписи... ну... и само письмо - мистификация? Бокий и Крот промолчали. Товарищ Коба, усмехнувшись и продолжая успокаивать меня взглядом, сказал: - Почти. Но бланк подлинный. - Погодите! - Я даже вскочил со стула и несколько раз прошёлся по комнате из угла в угол.- Я вручаю письмо доктору Бадмаеву, он благоволит сообщить своё решение, то есть связывается с академиком Селивановым или с этим, как его, с учёным секретарём... - Не свяжется,- перебил меня Бокий.- Вся почта от Бадмаева в Географическое общество, если она будет, попадёт к нам. Тут всё проработано до мелочей. У нашего Крота там обширные и надёжные связи. - А если Бадмаев появится в Петербурге,- на этот раз перебил я,- собственной персоной? - Не появится.- Бокий усмехнулся.- Минимум год он будет в своём лагере под Читой и в поездках по Китаю и Монголии. Он там, в бурятских степях, увяз в своих делах по самые уши. Кроме того, Пётр Александрович человек самолюбивый, самостоятельный - важные решения принимает сам. И если решит субсидировать экспедицию, никакие советы и консультации Географического Общества ему не нужны. Лишь бы он клюнул на трон своего свирепого предка. И тут, господин Болотов, многое, если не всё, будет зависеть от того, как пройдёт ваша личная встреча с этим тибетским лекарем. - В письме пришлось сочинить...- «Тот, который...» заговорил по-русски с чудовищным акцентом,- ...придумать про карту. Убедительно! Верно, Глеб? - Пожалуй,- согласился тот. А я еле сдержал вздох облегчения: «Нет, про подлинную карту в Тибет, которая сейчас зашита в подкладке моего пальто, ни Глеб, ни Крот не знают». - До Москвы,- сказал мне Иосиф,- поедем вместе. Мы тут кое-что с товарищами придумали... Как использовать карту, которая якобы составлена твоей группой молодых учёных.- Он засмеялся.- Молодых, да ранних. Сядем с тобой в купе, закажем хорошего вина и всё окончательно обмозгуем. - Пойду распоряжусь насчёт обеда,- сказал Бокий, насупленный и недовольный: я окончательно понял, что он терпеть не может, когда Иосиф переходит в разговоре со мной на грузинский язык. – И ты, Арсений, собирайся – часа через два отъезжаем. - Или через три, - добавил по грузински Иосиф, хитро подмигнув мне. Глеб вышел из комнаты, сильно хлопнув дверью. - Чего нервничает? – По лицу Джугашвили блуждала довольная ухмылка. – Для него грузинский – второй родной язык. Всё понимает, а злится! - Может быть, Глеб хочет, - сказал я, - чтобы всем было понятно, о чём именно мы говорим. И я взглянул на Крота, сидевшего на корточках у камина, в котором догорали чёрные поленья. Не знаю, какими дровами у мадам Миллер топили в тот день камин, но поленья были чёрными, пожалуй, тёмно-коричневыми и горели без всякого потрескивания. «Тот, который...» проследил за моим взглядом, и вдруг лицо его напряглось, застыло, он прикрыл глаза, и у меня создалось впечатление, что Джугашвили не хочет, чтобы я видел их. Он молчал, будто не услышал меня. А я испытал чувство беспокойства, тревоги. Нет, не так... Во мне уже давно возникло нечто: дискомфорт, душевное неудобство. Это чувство появилось - или усилилось,- когда я, сначала невольно, бросил взгляд на Викентия Павловича Захаревского; потом, ещё во время чтения письма от Географического Общества, желание посмотреть на него возникало всё чаше, будто мне кто-то нашёптывал, приказывал: «Посмотри, посмотри на него!» Крот же абсолютно и полностью «отсутствовал»»: он за всё время, пока наш разговор крутился вокруг письма, ничего не сказал, ни единой фразы, не изменил довольно неудобной позы - сидеть на корточках! - у камина. Было полное впечатление, что человек вроде бы находится в комнате и в то же время его здесь вовсе нет... Поглядывая на Викентия Павловича, я всё больше испытывал чувство страха. Я просто не узнавал его... Да, это, безусловно, был тот самый господин, который блестяще выступил на конспиративной квартире в Петербурге, и в то же время это был явно не он... Крот сидел ко мне вполоборота, и я хорошо видел половину его лица. Оно мне казалось неестественно бледным ( никакого румянца на щеках! ), дряблым, в ровных, правильных, что ли, морщинах - за прошедшие два месяца господин Захаревский, если это был он, катастрофически состарился. И три обстоятельства чрезвычайно удивили меня. Во-первых, поза, в которой Крот сидел у камина; было в ней что-то знакомое! И новое лицо Викентия Павловича я уже где-то видел: бледность, высокий лоб, неестественные, будто вылепленные скульптором, ровные, «красивые» морщины... Ещё немного, и я вспомню!.. Нет... Память отказывалась прийти мне на помощь, но необходимое воспоминание было где-то рядом, ещё один шаг... Но я был не в силах его сделать. Во-вторых, Крот сидел совсем рядом с жарким камином, и я видел - он не ощущает тепла живого огня. В-третьих... был момент: большая навозная муха, ожившая под лучами майского солнца, неведомо как появилась в комнате и с громким жужжанием начала летать под потолком, и на неё невольно все, кроме Викентия Павловича, обратили внимание; и тут муха очутилась на лице Крота, она неторопливо, останавливаясь, ползла от уха по щеке к уголкам рта. Помню, я подумал: «Это же невероятно щекотно!» А Крот никак не отреагировал на путешествие мухи по своему лицу. Он ничего не чувствовал. Да кто же это сидит перед камином?.. Мне бы тогда додумать всё до конца, попытаться вспомнить, проанализировать... Пришёл Бокий, сказал: - Обед скоро. Нас позовут. Ещё минут пятнадцать мы – я, «Тот который…» и Глеб – болтали, так, ни о чём, о пустяках. В дверь деликатно трижды постучали. - Входите! - сказал я, и сердце моё упало; сейчас в комнате появится Даша. Неужели уже никогда... Но в открытой двери стояла Анна Карловна, чопорная, подтянутая, аккуратная. - Прошу к столу, господа! В гостиной гороховый суп со свининой разливала по тарелкам сама хозяйка «конспиративной дачи». Затем она принесла из кухни большую сковородку с жареной стерлядью и сказала: - Один момент! Я подам гарнир: картофельное пюре на молоке, с морковью. - Позвольте мне помочь вам! - Я уже поднялся со стула. - Нет, нет, Арсений Николаевич! - категорически запротестовала мадам. И скоро на столе появилась белая эмалированная кастрюля с горячим пюре. Анна Карловна начала раскладывать рыбу и гарнир по фарфоровым тарелкам из старинного, наверно, фамильного сервиза - в центре каждой был изображён средневековый готический замок, копия какого-нибудь рыцарского родового гнезда в Пруссии или Саксонии. На языке у меня вертелся вопрос, но я молчал. За меня его задал Бокий: - А где же наша несравненная Даша? Мадам подняла глаза от тарелки, внимательно посмотрела на Глеба. - Я отпустила её на три дня к старшей сестре в Выборг. Она давно просилась. Вы хотели видеть горничную, Глеб Иванович, по какому-нибудь делу? - Господь с вами, Анна Карловна! Какое у меня может быть дело к вашей горничной? Просто... Непривычно как-то... Вы подаёте блюда... - Полно! – перебила мадам, явно смягчившись. Если нужно, я всё могу делать по дому. - Браво! - это сказал «Тот, который...», трижды хлопнув в ладони. А Крот, заметил я, ест всё подряд - много, но без всякого аппетита, как-то автоматически. Дальше обед опять проходил в молчании. Невероятная тяжесть навалилась на меня. Ведь сейчас что – то происходит в этом доме, я причастен к происходящему и ничего не могу поделать, понять. «Скорее бы уехать!..» И примерно через час мой нехитрый скарб был погружен в экипаж. Хозяйка дачи вышла нас проводить в неизменной норковой накидке без рукавов. - Поехали! - нетерпеливо сказал Иосиф. На прощание я поцеловал Анне Карловне руку ( светским манерам я немного обучился у Владимира Станиславовича Богачевского ). Мадам перекрестила меня: - Храни вас Бог, Арсений Николаевич! 19 мая 1901 года Я вышел из литерного вагона транссибирского экспресса на дощатый перрон вокзала Читы. Было раннее утро, солнце только встало. К весеннему свежему воздуху примешивался едкий запах паровозной топки. Я стоял возле своего сундука, озираясь по сторонам. Вокруг меня двигалась, перекликаясь, пёстрая толпа: сновали носильщики с блестящими медными бляхами на груди; я увидел нескольких городовых, внимательно всматривавшихся в лица спешивших мимо них людей. «Или ищут кого-то? - без всякого страха и беспокойства подумал я: с документами у меня было всё в порядке.- Итак, база господина Бадмаева в Чите. Но точного адреса нет. Впрочем, он наверняка тут фигура известная. Спрошу-ка у городового». И я уже было направился к пожилому блюстителю порядка, но тут на моё плечо легла рука. - Господин Болотов? Передо мной стоял молодой человек, наверно, мой ровесник, бурят или монгол, но одетый по-европейски: чёрный костюм-тройка, белая рубашка со стоячим воротничком, тёмно-коричневый галстук, модные ботинки-мокасины без шнурков, лёгкий летний плащ нараспашку; туалет завершала светлая шляпа-канотье. Лицо утончённое, интеллигентное. - Да, это я. - Здравствуйте, Арсений Николаевич. Я от господина Бадмаева... - Но каким образом? - изумился я. - Мы получили телеграмму от Императорского Географического Общества.- ( «Лихо действуют товарищи Коба, Крот, Глеб и, возможно, другие»,- успел подумать я. ) - Пётр Александрович с нетерпением ждёт вас. - А вы... - Разрешите представиться: Иван Жигмутов. Иван Петрович, если угодно. Да, имя и отчество у меня русские, я крещён в православной вере, и мой крёстный отец - Пётр Александрович. У господина Бадмаева я работаю секретарём. Или, точнее, одним из секретарей. Однако что же мы стоим? - Иван Жигмутов сделал знак носильщику. Скоро мы уже ехали в небольшом открытом экипаже. Город мне не понравился - пыльный, грязный, почти без зелени, в основном одноэтажный; преобладали деревянные дома, и окна многих из них были закрыты ставнями; люди ещё спали. Дорога ухабистая, экипаж мотало из стороны в сторону, иногда за нами бежали собаки, то в одиночку, то стаями, и оглушительно и одновременно испуганно лаяли. Впрочем, может быть, мы ехали окраинами города, и центра Читы я не видел. - И где же располагается «Торговый дом» господина Бадмаева? - спросил я. - Мы почти приехали,- ответил Иван Петрович Жигмутов.- Это уже за городом, версты три. Вот сейчас повернем налево... Впереди возникла пологая сопка, близ которой заканчивалась улица: одноэтажные деревянные домики по её сторонам, как бы испугавшись чего-то, сгрудились, и город кончился. Дорога действительно вильнула влево, начала огибать сопку, впереди простиралась слегка холмистая степь, и я невольно ахнул от восторга: ковёр изумрудной травы покрывал её, в нём синими россыпями блестели под солнцем, поднявшимся уже достаточно высоко, низкорослые цветы; майская степь Забайкалья была в росе и сияла всеми цветами радуги. - Согласитесь,- сказал мой сопровождающий,- красота! - Голос его звучал взволнованно'. - Божественная красота,- согласился я. Дорога расширилась. Вернее, параллельно той, по которой мы ехали, по обе стороны пролегало ещё несколько дорог, более широких, выбитых, наверно, копытами овец и коров. - Здесь гонят скот,- пояснил секретарь Бадмаева. – Пётр Александрович приказал и отары овец, и стада коров, и верблюдов прогонять по узкому пространству, чтобы не вытаптывать напрасно степь. И, как бы в подтверждение слов господина Жигмутова, впереди я увидел большую отару овец, вытянувшуюся серой лентой, повторяющей изгибы нашей дороги; с обеих сторон шли пастухи, бежали крупные собаки-погонщики. Мы ехали мимо, сопровождаемые испуганным блеянием овец, злобным лаем собак; погонщики еле сдерживали отару: овцы, испугавшись чужаков, норовили умчаться в степь. Наконец отара осталась позади, а перед нами в изумрудной степи, блестевшей под солнцем, опять возникла сопка, и мы обогнули её. Дорога незаметно, но неуклонно поднималась, и передо мной внезапно возникла совершенно невероятная картина. Иван Петрович остановил экипаж, и мы спешились. - Вот, полюбуйтесь,- сказал господин Жигмутов.- Хозяйство Петра Александровича. Большое, огромное даже, пространство степи было огорожено высоким забором из переплетённых веток, они почти стлались по земле; то и дело торчали высокие жерди. Такой ограды мне ещё не доводилось видеть. Внутри, за забором, творилось нечто невообразимое - вселенское столпотворение: двигались повозки, люди; в одних загонах, огороженных невысокими заборами, толпились овцы, в других - коровы, в третьих, замерев, величаво стояли верблюды. Всё двигалось, кишело, перекликалось голосами; стучали топоры, скрипели колёса повозок. Возле огромного, крытого плоской деревянной крышей склада загружался какими-то товарами караван - вереница двухколёсных телег, запряжённых низкорослыми лошадьми; к телегам с мешками на согнутых спинах спешили грузчики. Тут и там велось какое-то строительство, и уже снимали леса с деревянной православной церкви - в лучах солнца на её маковке блестел позолоченный крест Господен. Весь этот живописный хаос, казалось, излучал могучую животворящую энергию. Два или три каменных дома были уже построены, и образовалось какое-то подобие улицы; напротив них и поодаль стояли добротные дома из свежего теса с неразличимыми на расстоянии вывесками на дверях - явно купеческие лавки, и эта на глазах рождавшаяся улица воспринималась как некое организующее начало, как стержень всего, что творилось вокруг. - Видите вон тот двухэтажный кирпичный дом - с верандой о четырёх колоннах? - спросил Иван Петрович - Апартаменты нашего хозяина. Наверху - жилые помещения, внизу контора.- Секретарь Бадмаева взглянул на часы.- Четверть восьмого. Однако поспешим! Пётр Александрович уже пятнадцать минут находится в своём кабинете и ждёт нас. Мы вернулись в экипаж и скоро въехали в распахнутые ворота, над которыми красовалась большая вывеска, искусно написанная чёрной и золотой красками: «Торговый дом П. А. Бадмаева и К°». - Вы могли бы, Арсений Николаевич, конечно, остановиться в Чите, в центре города, имеются у нас две-три вполне приличных гостиницы, но каждый раз ездить туда-сюда неудобно. Тут есть свой дом для почётных приезжих гостей. Думаю, разочарованы не будете. - Конечно, конечно! – перебил я. – Меня устроит любое жильё. - И прекрасно! - обрадовался господин Жигмутов; он мне нравился всё больше.- Вот мы и на месте! Экипаж остановился у кирпичного дома с белыми колоннами и округлой просторной верандой. Сердце моё заколотилось от волнения ( тогда я ещё не умел управлять своими эмоциями ). Не помню, как мы прошли по коридору мимо нескольких дверей; кто-то с нами здоровался, я машинально отвечал; взад и вперёд сновали люди; я чувствовал на себе любопытствующие взгляды. - Прошу сюда, господин Болотов. Иван Петрович распахнул передо мной дверь. Небольшое опрятное помещение, в нём несколько письменных столов, на одном - пишущая машинка «Ундервуд», два телефонных аппарата. Со мной поздоровался молодой человек, русский, в очках, с бородкой клинышком, в сером аккуратном костюме. - Рад познакомиться, господин Болотов. Позвольте представиться: Александр Яковлевич Козельский, секретарь Петра Александровича. Он вас ждёт. Будьте любезны, вот в эту дверь. И я очутился в кабинете главы «Торгового дома П. А. Бадмаева и К°», доктора тибетской медицины... Сам кабинет я рассмотрел потом. В центре просторного помещения ( в окна лился ровный солнечный свет ) стоял крупный приземистый человек в светло-сером костюме; ворот рубашки украшала чёрная лента-галстук. Могучий череп, короткая стрижка, редкие светлые волосы ( вначале мне показалось, что Пётр Александрович Бадмаев просто лысый ), высокий лоб с двумя глубокими морщинами, монгольские скулы, прямой, резко расширяющийся к ноздрям нос, седые усы, концы которых сливаются с аккуратной густой, тоже седой бородой, подстриженной небольшой «лопаткой». Но главное - глаза... Под короткими негустыми бровями - жгучие, молодые, притягивающие карие глаза, полные мысли, напряжения, страсти. Я осознавал: этот человек видит меня насквозь. Нет, опять не точно. Он видит во мне, внутри меня то, что хочет сейчас видеть. И первое, что я услышал от господина Бадмаева, были слова: - Арсений Николаевич, вас беспокоит боль в желудке? Я был ошеломлен! Ещё с ночи, в поезде, я почувствовал режущую боль в животе, проснувшись от неё. Потом всё вроде бы прошло, и я опять заснул. Однако с утра эта боль, от которой мутило в глазах, высыхало во рту, то появлялась, то отступала. - Да,- сказал я.- Всё это началось... - Вчера вечером или ночью? - перебил Бадмаев. - Именно так. Подойдя ко мне вплотную, Пётр Александрович сказал, и в голосе его слышалось вежливое повеление: - Дайте мне вашу руку. Я молча повиновался. Ладонь Бадмаева была горячей и сухой. С минуту он щупал мой пульс. - А теперь покажите язык. Так... Понятно. Сейчас мы всё решим с вашим желудком.- По-русски он говорил с лёгким акцентом, но совершенно правильно.- Думаю, небольшое отравление. В дороге, в поезде это вполне возможно. Проходите, сударь, к столу, располагайтесь в кресле. И я очутился в кресле у большого письменного стола, аскетически пустого - только чернильный прибор из светло-коричневого мрамора с чёрными прожилками, телефонный аппарат, несколько листов чистой глянцевой бумаги. На стене над письменным столом висела большая, подробная географическая карта: вся зауральская Восточная Россия, Китай, Тибет, Монголия, Корея, Япония. Во многих местах на территории этих стран ( кроме Японии ) были кнопками прикреплены красные треугольники; больше всего их сосредоточилось в Китае и Тибете. Вся глухая стена напротив окон была поделена на две части: ближе к письменному столу стоял огромный книжный шкаф-стеллаж до самого потолка, и все его полки были уставлены книгами, дальше - широкий большой диван, на котором могли свободно разместиться человек пять-шесть, и опять стеллаж, до самой входной двери, но полки его были заполнены уже колбами самых разных размеров, тёмными бутылками, пузырьками, ящичками с номерами, какими-то медицинскими инструментами. Возле этого стеллажа стоял небольшой стол, на котором моё внимание привлекли старинные весы с двумя медными чашами для гирек. Возле этого стола и колдовал хозяин кабинета, что-то взвешивал - в ход шли крохотные гирьки,- потом смешивал в чаше, капал туда из разных пузырьков. Между окон и у стен стояли ещё несколько кресел, таких же, как то, в котором сидел я: широких, удобных, обтянутых тонкой светло-коричневой кожей ( помню, тогда я подумал, что это любимый цвет хозяина кабинета ). Пётр Александрович вернулся ко мне с маленьким гранёным стаканом, наполненным тёмной, на вид густой жидкостью. - Выпейте, молодой человек, до дна.- Бадмаев улыбнулся.- И не опасайтесь: не отравлю. Я залпом проглотил лекарство. Оно было густым, как ликёр, почти безвкусным, только во рту ощущался запах не то полыни, не то тмина. - Минут через десять все ваши боли прекратятся и оставят вас в покое, исчезнув, ( так и произошло ).- Пётр Александрович опять скупо улыбнулся.- до следующего отравления, если будете неосторожны с едой. И коли вас, может быть, ждут дальние странствия, на сей счёт... я вам дам несколько полезных советов. Но это потом. А сейчас давайте знакомиться. И мы, несколько официально, представились друг другу. Пётр Александрович сел напротив меня в кресло. - Что же,- сказал он, и в голосе его я почувствовал нетерпение.- В общих чертах о задуманной вами экспедиции знаю. И легенда или миф о троне Чингисхана мне известна давно. Далее... Идея Музея восточной культуры чрезвычайно привлекательна, и в целом я её принимаю. Ну, а теперь, Арсений Николаевич, я внимательно слушаю вас. «Он верит нам! Он - сама искренность...» Сердце мое облилось жаром. Ещё миг - и я бы дрогнул. В это мгновение отчётливо и грозно внутри моего сознания прозвучал голос ( он не мог принадлежать ни мужчине, ни женщине, и я не знаю, как определить «его», того, кто приказывал мне ): «Если ты не хочешь умереть сейчас же, передай ему бумаги...» Я превратился в некий послушный управляемый механизм, выполняющий чужую волю. Раскрыв свой портфель, я вынул из него мои «документы». - Пётр Александрович,- сказал я, и голос мой звучал бесстрастно, спокойно, отстранённо.- Я предлагаю поступить следующим образом. Вот на этих трёх листках кратко, но по существу изложены результаты исследований документальной основы легенды о троне Чингисхана, которыми под моим руководством занимались студенты-старшекурсники Петербургского университета. И в этой записке содержится итоговый вывод: трон Чингисхана - реальность.- Я передал господину Бадмаеву листки с машинописным текстом.- А это,- в моих руках была копия карты, выполненная на плотной бумаге, свёрнутая вчетверо; на ней был проложен маршрут по Тибету, который параллельно, на расстоянии ста - ста двадцати километров к северо-востоку повторял направление подлинного маршрута, обозначенного на моей заветной карте, ведущей к римской цифре V,- а это маршрут, по которому должна пройти экспедиция,- я выдержал паузу,- если она состоится. Ознакомьтесь с этими бумагами. А потом я готов ответить на любые ваши вопросы. - Отлично! - И опять в голосе хозяина кабинета прорвалось волнение.- Начнём с вашей записки. Тибетский врач и владелец фирмы «Торговый дом П. А. Бадмаева и К°» погрузился в чтение. Сидя напротив него, я думал: «Какое у него поразительное лицо! Воля, энергия, мудрость - и всё это сочетается с неким озарением. Впрочем, скорее всего, это неточное слово...» Перед завершением этой части дневника Г.И.Гурджиева хочеться ещё несколько слов сказать о Бадмаеве Петре Александровиче (1849-1920) Да, еще с 90-х годов ХIХ века уже знаменитый врач, помимо главного дела своей жизни - целительства, занимался политикой и экономикой, то есть был активным политическим деятелем, близким к высшим государственным кругам России и российским самодержцам - Александру Третьему и Николаю Второму, а также крупнейшим предпринимателем и финансистом со своей - глобальной - идеей: мирным присоединением к России Китая, Тибета и Монголии, где главное - это проведение железных дорог от российских границ к стратегически важным населённым пунктам этих стран. И этот ошеломляющий замысел в конце концов был высочайше одобрен, во всяком случае в сфере экономической экспансии, уже на первом этапе предложенного Бадмаевым плана: он и его компаньоны дважды по высочайшему повелению получали на осуществление «операции» внушительные займы ( в обоих случаях - при энергичном содействии министра финансов С.Ю. Витте ). Первый раз выдачу субсидии одобрил Александр Третий в 1894 году, потом - Николай Второй в 1901 году. Первая сумма зафиксирована в сохранившихся документах: два миллиона русских золотых рублей. Сколько составлял второй заём, неизвестно; в доступных архивных и других источниках соответствующие документы отсутствуют. В обоих случаях Пётр Александрович развивал могучую целенаправленную деятельность, которая тут же начинала давать положительные результаты. Но и в первый, и во второй раз этого незаурядного политического деятеля и предпринимателя, преследующего, прежде всего, интересы России, постигли неудачи, причины которых коренились в российской и мировой истории. Сначала это была японо-китайская война 1895 года, когда победа Страны восходящего солнца над государством, которое вожделел русский державник Бадмаев, смешала все планы, и деятельность, направленную на осуществление тщательно и скрупулёзно разработанной акции, пришлось приостановить, а потом и свернуть. А потом довести задуманное до конца не позволили российские события: сначала позорная русско-японская война 1904-1905 годов, а за ней первая русская революция... Грандиозный замысел господина Бадмаева остался неосуществлённым. Мог бы он при благоприятных обстоятельствах закончиться успехом? Может быть... Но ведь история, как известно, не знает сослагательного наклонения. Когда первая революционная буря в 1905-1907 годах обрушилась на Россию, Пётр Александрович Бадмаев, верный царю и державе, одним из первых понял, какая великая опасность для государства Российского заключается в революции, какая угроза его целостности, спокойствию и процветанию таится в силах, раздувающих пожар революционных междоусобиц. Чтобы понять позицию этого человека в то кровавое нестабильное время, я приведу, потрясающий документ, который, слава Богу, для нас сохранил архив. Нет, дамы и господа, положительно ничему не учит российских государственных мужей история собственного отечества. Или они «ленивы и нелюбопытны», или живут интересами сегодняшнего дня, как Иваны, не помнящие своего родства. Итак, письмо П. А. Бадмаева Николаю Второму во время работы Второй Государственной думы (1907): «Памятная записка Его величеству. Вполне выясняется, что военные и почти все чиновники сочувствуют кадетам - между ними много генералов, бывшие министры и их товарищи. Революция идёт своим чередом, несмотря на репрессивные меры, захватывая глубже и глубже всё население. Определённых политических партий две: левая и правая. К левым я отношу октябристов, обновленцев, кадетов и многих других крайних - все они желают одного: ограничить самодержавие и взять власть в свои руки. Правая же, имея знамя - самодержавие, православие и русскую народность, держится узкого направления. Русские люди новой формации забыли, что с древних времён русские ассимилировали массу инородческих племён без всяких репрессивных мер - мирным путём. Они теперь твердят одно: что Россия для русских и все должны сделаться русскими, и постоянно действовали в этом направлении, являясь деятелями на окраинах, и не хотели понять, что означенные народы окраин, искренне любя белого царя, будучи преданными трону Российской империи людьми, всё же любят свою национальность, дорожат и гордятся ею. Сомневаясь в разумном исполнении своего долга членами Второй Государственной думы, не могу не доложить Вашему величеству, что в данный момент, во время думских прений, необходимо выработать легко выполнимое законодательство и применить его сейчас же к жизни. Этим только Вы, Ваше величество, избавитесь от беспокойного элемента революции - чиновничества, роль которого изменится при новом законодательстве. Прежде всего необходима централизация власти только по вопросам внешней политики, созидания армии и флота, внешней торговли, путей сообщения, составления государственной сметы и контроля над всеми губерниями, областями и княжествами,- тогда как внутренняя политика: церковь, народное воспитание и образование, печать, местное народное самоуправление, суд, все виды промышленности, а также еврейский вопрос - неотложно требует децентрализации власти. При таком порядке управления чиновничество, составляющее гнездо революции, рассеется по губерниям и будет работать по выборам в узкой сфере губернии. Оно сделается ответственным перед Вашим величеством и народом. В настоящее время все критикуют деятельность высшей власти, критиками являются те же чиновники, которые, с одной стороны, злоупотребляют именем народа, а с другой - именем царя при помощи печатного слова. Конечно, всякая критика способствует выяснению истины, а при децентрализации власти критика будет находиться в руках Вашего величества; критиковать деятельность выборных властей будете лишь Вы, что будет особенно дорого для всех ваших верноподданных. Теоретики могут думать, что это идеально и не выполнимо на деле, а я беру это из жизни. Многие государственные люди думали, что граф Сперанский был сторонником конституции, говорили о нём так, разбирая его законодательство теоретически. Если разбирать таким же путём и деяния Петра Великого, то покажется, что и он был сторонником конституции. Пётр Великий и граф Сперанский, бесспорно, были сторонниками абсолютной монархии. Продолжение следует…
Источник: http://darkbook.ru/misticheskiye-tayny-gurdzhiyeva-5-1
В ОБЩЕНИИ С ЛЮДЬМИ, МЫ ПОЗНАЁМ СЕБЯ, В ОБЩЕНИИ С СОБОЙ, МЫ ПОЗНАЁМ БОГА. ХОЧУ ВСПОМНИТЬ....ВСЁ ТО,ЧТО ЗНАЛА....ДО ЭТОЙ ЖИЗНИ, УЗНАТЬ НОВОЕ, И ВСЁ ПЕРЕДАТЬ ЛЮДЯМ И ЗЕМЛЕ
Аватара пользователя
РАМОНА-ДАЭРА
Администратор
 
Сообщения: 4798
Зарегистрирован: 24 ноя 2013, 20:28

Re: ГУРДЖИЕВ ГЕОРГИЙ ИВАНОВИЧ

Сообщение РАМОНА-ДАЭРА » 30 дек 2017, 16:27

Гурджиев и Императорское Географическое Общество

Граф Сперанский прибыл в Сибирь в 1819 году, сейчас же предал суду 600 чиновников за лихоимство - этим он избавил инородческое население от чиновничества, которое дискредитировало императорскую власть и возбуждало население против трона. Он сразу понял благодетельное значение децентрализации власти. Граф Сперанский выработал закон 1822 года, подчинил инородцев Думам, дал русские имена и названия управлениям. Все должностные лица выбирались населением. Граф Сперанский, запретив чиновникам вмешиваться во внутренние дела инородцев, подчинил инородцев личной власти губернатора, который являлся попечителем, контролёром и вместе с тем связующим звеном с троном.
:
Губернаторы и генерал-губернаторы, интересуясь внутреннею жизнью инородцев, входили в их нужды. Вследствие такого практического законодательства благосостояние инородцев возрастало с необыкновенной быстротой, а преданность их белым царям сделалась легендарной. Но после 25-летнего благополучия, без вмешательства чиновников, наступила новая эра. Около 1845 и 1846 годов миссионеры ( а с ними и чиновничество ) стали вмешиваться в инородческие дела. Лихоимство и тёмные поборы опять стали процветать. Как Пётр Великий, так и граф Сперанский были сторонниками собственности, они отлично понимали, что только земельные собственники - опора трона, а городские, фабрично-заводские и денежные собственники и банкиры во все времена легко делались орудиями революционеров. При графе Сперанском явилось у некоторых государственных людей стремление к насильственному захвату общественной собственности для блага государства. Они проводили ту же идею, которую проводят теперь сторонники и единомышленники Герценштейнов, Кутлеров ( члены Государственной думы – кадеты. ) и других, предлагая отнять частную, государственную и удельную собственность для блага народа. Когда в высших сферах зашла речь об отнятии земель у бурят при графе Сперанском, последний твёрдо стоял на указе 1806 г., говоря, что если мы отнимем землю у бурят вопреки царскому указу, то это будет дискредитировать императорскую власть. Он сделал только одно в угоду высших чиновников, которых он даже опасался,- приказал приостановить выдачу грамоты бурятам до выяснения вопроса о собственности с государственной точки зрения. Дорогой государь, соизволь вникнуть в практический смысл моего письма. Поверь, что Пётр Великий и граф Сперанский были людьми жизни. Ты легко можешь успокоить своё государство и возвеличить свой трон, если последуешь взглядам этих великих мужей. Революционеры те же теоретики, но смелее твоих слуг; но если в числе слуг твоих появятся люди действительно практической жизни, то революционеры, при соприкосновении с такой силой, не выдержат борьбы и невольно покорятся. Законоположение инородцев графа Сперанского 1822 года в духе абсолютной монархии бесспорно принадлежит к таким, каковые только и могут возвеличить трон. Оно опередило все законы Европы на 200 лет. Государственные деятели бесспорно воспользуются этим законоположением только в будущем. П. А. Бадмаев, действительный статский советник, генерал в отставке» Чтобы закончить характеристику Петра Александровича Бадмаева как политического деятеля и экономиста-предпринимателя, следует упомянуть о двух его «железнодорожных проектах». В 1914 году с генералом Курловым Бадмаев организует акционерное общество для постройки и эксплуатации железной дороги от Семипалатинска до местечка Улан-Даба на границе с Монголией, получив разрешение от правительства на «предварительные изыскания по постройке данной железной дороги». И когда эти работы были завершены, Бадмаев, Курлов и их компаньоны начинают хлопотать о получении концессии и вступают в соглашения с рядом банков и финансистов по реализации необходимого капитала. Параллельно - первые изыскательные работы уже ведутся - конкретизируется второй проект, для осуществления которого было организовано Русско-армянское акционерное общество во главе с П. А. Бадмаевым; цель его - прокладка путей сообщения, и железнодорожных и шоссейных, которые ускоряют и централизуют разработки естественных богатств Закавказья и сопредельных с ним, только что занятых русскими войсками турецких земель, населённых армянами. Оба начинания были остановлены Первой мировой войной и окончательно рухнули в хаосе революции, разразившейся в России в 1917 году. Однако главным делом жизни Петра Бадмаева все эти годы оставалась многогранная врачебная деятельность. Известность его как «доктора-волшебника» стремительно росла: тысячи больных из всех слоёв общества, из разных уголков России обращались к нему за помощью. Его пациентами были и члены императорской фамилии - Петра Александровича неоднократно приглашали в царский дворец, обычно к одной из великих княгинь, дочерей царя. Иногда во время визита доктора приходил Николай Второй, которого Бадмаев знал ещё юношей, у них были близкие дружеские отношения. Достаточно сказать, что русский самодержец и тибетский врач были на «ты». В своём дневнике царь записал однажды: «Бадмаев лечит все болезни какими-то особыми, им самим изготовленными порошками, а также травами; несмотря на насмешки врачей, к Бадмаеву стекается огромное количество больных». Очевидно, при царском дворе и состоялось знакомство Петра Александровича с Григорием Ефимовичем Распутиным ( Новых ), к которому тибетский врач относился со сдержанным почтением, отдавая должное оккультным, медиумическим возможностям Григория Ефимовича. Постепенно между ними возникли дружеские отношения, и если случались разногласия, даже соперничество, то это происходило, когда возникали споры о том, как врачевать цесаревича Алексея. Пётр Александрович утверждал, что он знает, как излечить гемофилию, и готов это доказать на деле. Он составил для больного мальчика специальные порошки, подобрал диету, основу которой должна была составлять овсянка на курином бульоне и молоке. Однако советами Бадмаева не воспользовались. Очевидно, императрица Александра Фёдоровна безоглядно верила в «Божий дар» старца Распутина, и для этого у неё действительно были основания. В 1910 году в Петербурге отмечалось пятидесятилетие бадмаевской аптеки тибетских трав. То был и своеобразный юбилей самого Петра Александровича: к этому времени он принял больше полумиллиона больных, в его аптеке было изготовлено восемь миллионов порошков. Тибетский врач уже не мог физически принять всех страждущих. Выход из сложившейся ситуации был только один: готовить себе помощников и преемников, причём их положение должно было быть узаконено, и они получили бы официальное право именоваться врачами тибетской медицины. Преодолев сопротивление чиновников, причастных к медицинскому делу, противодействие титулованных светил ортодоксальной - «европейской» - медицины, доктор Бадмаев создал на Поклонной горе русско-бурятскую школу, в которой молодые люди изучали монгольский и тибетский языки, осваивали премудрости тибетской медицины. И им из этого специфического учебного заведения открывался путь для получения европейского высшего медицинского образования. А дальше тем, кто окончательно изберёт стезю Бадмаева, будет предоставлена возможность совершенствоваться в буддийских монастырях Монголии и Тибета. И - опять параллельно - Пётр Александрович разрабатывает проект организации общества по изучению врачебной науки Тибета с целью создания по всей России пунктов лечения больных. Докладную записку с подробным изложением этого проекта он подаёт на имя министра внутренних дел. Копию - в Медицинский совет при правительстве. Ответа пришлось ждать долго, и он был... отрицательным. Но не тот человек был Пётр Александрович Бадмаев, чтобы отступить от задуманного: отдельной брошюрой вышел его «Ответ на неосновательные нападки членов Медицинского совета на врачебную науку Тибета». Тяжба затянулась на многие годы. У Бадмаева появились новые союзники и противники. К сожалению, противников больше... В неравном противостоянии проходят многие годы. Изо дня в день в течение этих лет в доме № 16 по Литейному проспекту, где находилась приёмная Бадмаева ( на Поклонную гору пациентам слишком далеко ехать ), Пётр Александрович принимал всех, кто приходил к нему со своими недугами. И здесь необходимо сказать, хотя бы коротко, о методах врачевания Бадмаева. Правильно поставить диагноз - вот главный критерий для любого врача, какой бы «школе» он ни принадлежал: европейской или восточной. Пётр Александрович Бадмаев встречал пришедшего к нему на приём больного и начавшего было излагать с порога свои жалобы фразой: «Подождите! Вначале я попробую определить то, чем вы страдаете, а если ошибусь, поправьте меня»,- и тут же, вглядевшись в лицо пациента и прослушав его пульс, начинал говорить, чем он страдает. Поражённый точностью диагноза больной начинал безоговорочно верить в доктора ( а вера во врача и безусловное ему послушание - одно из требований врачебной науки Тибета ). Каким же образом определял Бадмаев диагноз, не имея на руках данных медицинских исследований - анализа крови, мочи и тому подобное? Главное, конечно, опыт и врачебная интуиция. Это личные качества врача. Но существуют и объективные данные: цвет кожи, тембр голоса ( очень важно! ), наконец, пульс - насчитываются сотни оттенков пульса, понятных врачу. Во врачебной науке Тибета есть термин «пульсовая диагностика». Если и эти данные не дают цельной картины заболевания, то тибетский врач приступает к методическим расспросам больного. Но опять-таки не спрашивает, что у него болит, а интересуется, например, какое у него ощущение после принятия пищи, какой вкус во рту по утрам и так далее. Пётр Александрович тратил иной раз на одного больного много времени, но, как правило, ставил в конце концов абсолютно точный диагноз. Он считался крупнейшим диагностом. Притом что европейская и тибетская медицина имеют одну цель - оказание помощи страждущему, методы лечения болезней и диагностирования их различны. И если европейский врач при первичном осмотре лишь констатирует, скажем, воспаление аппендицита или увеличение печени, то тибетский медик может предсказать появление этой болезни за год, а то и за два и, значит, предотвратить её. Для любого опытного, талантливого врача достаточно взглянуть на больного, чтобы по цвету кожи, выражению глаз, голосу, пульсу поставить диагноз. И именно таким был доктор Бадмаев. Тибетские лекарства отличались тем, что они не имели противопоказаний и не вызывали никаких побочных явлений. В их состав входили главным образом травы, произраставшие в Агинской степи Монголии и в Тибете, а также плоды деревьев и минералы. Лекарствами могли быть и яблоко, и стакан чистой воды. П. А. Бадмаев считал, что лекарством служит само окружающее нас пространство, коль скоро наш организм нуждается в нём. И ещё. Врачуя своих пациентов, Пётр Александрович - тоже по методикам тибетской медицины - лечил не только тело, но и душу, исходя из постулата: у здоровой души, любовно соединённой с верховными Божественными силами Вселенной, здоровое тело, и религиозность пациента ( неважно, какому Богу на земле он молится, Христу, Аллаху или Будде ), вера в бессмертие души были обязательным предметом бесед с человеком, что пришёл к нему со своими недугами, и достаточно часто эти беседы носили характер религиозных проповедей. Наконец, последнее. Всегда, во все времена для тибетского врача Бадмаева не было деления больных по социальному статусу, классовой принадлежности, партийным признакам, национальности. Он лечил всех, кто обращался к нему за помощью. И так было, когда разразилась Первая мировая война, принёсшая в Россию революцию и Гражданскую войну, после которых в сокрушённой и растерзанной стране утвердилась власть большевиков во главе с Лениным. Новые хозяева государства - ( «родная советская власть» ) - естественно, отнеслись к Петру Александровичу как к классовому врагу. Отставной белый генерал? Действительный - мать его!..- статский советник? С Николашкой Кровавым в друзьях-приятелях ходил? Да к тому же знахарь, тибетский колдун? Ату его! Был реквизирован - «для нужд пролетарского государства» - дом на Поклонной горе, в банках аннулировали все счета знаменитого доктора - «в интересах рабочего класса». Правда, оставили - «для проживания с семейством» - небольшой деревянный дом на Поклонной, с густой сиренью в палисаднике и старым садом, а также приёмную для больных на Литейном, 16. А как же, товарищи и граждане? Красные вожди, совслужащие, революционные солдаты и матросы, пролетарии и даже беднейшее крестьянство ( тут марксизм – ленинизм, увы, бессилен! ) тоже всяким хворям подвержены. Однако начались обыски на квартире, вызовы в ЧК: «На нужды революции сдайте добровольно всё припрятанное золото и драгоценности». Наконец, последовал в августе 1919 года первый арест: Пётр Александрович был доставлен молодцами в чёрной коже в тюрьму на Шпалерной... В архиве ЧК сохранился весьма красноречивый документ ( любопытствующие и сейчас могут получить его в Санкт-Петербурге, на Литейном, 4 ). Вот он: «Председателю ЧК тов. Медведь Отделение 3-е, камера 21 Шпалерная улица, дом № 25 Петра Александровича Бадмаева, врача тибето-монгольской медицины, кандидата Петроградского университета, окончившего Медико-хирургической академии курс, старика 109 лет ЗАЯВЛЕНИЕ Я по своей профессии интернационал. Я лечил лиц всех наций, всех классов и лиц крайних партий - террористов и монархистов. До момента последнего моего ареста у меня лечились матросы, красноармейцы, комиссары, а также все классы населения Петербурга. Сын мой, как командир конной разведки Красной Армии, будучи на разведке за Глазовом, был ранен осколками бомб белогвардейцев в левую руку выше локтя, и убита была под ним лошадь. Поправившись от ран, сын вновь вернулся в свою часть и участвовал при взятии красными войсками гор. Перми, и за отличие сын мой был награжден. Я же, отец его, 109 лет старик, потому только, что имею большое имя, популярное в народе, сижу в заключении без всякой вины и причины уже два месяца. Я могу Вам сказать, тов. Медведь, что члены Вашей ЧК, допрашивавшие меня, если сложить года четырёх их всех, то и в этом случае сложенные годы окажутся менее, чем мои 109 лет. Я всю жизнь свою трудился не менее 14 часов в сутки в продолжение 90 лет исключительно для блага всего человечества и для оказания им помощи в тяжких заболеваниях и страданиях. Неужели в Вашем уме, Вашей совести не промелькнула мысль, что гр. Бадмаев, какое бы громкое и популярное имя ни имел бы, не может повредить Вашему коммунистическому строю, тем более он активной агитаторской политикой никогда не занимался и теперь не занимается. Мой ум, мои чувства и мои мысли не озлоблены против существующего ныне строя, несмотря на то что я окончательно разорён, ограблен, обо всём этом хорошо знает военный комиссар, который посылал следователя для установления такового факта, и, несмотря на всё это, я арестованный сижу совершенно безвинно. На основании вышеизложенного во имя коммунистической справедливости прошу Вас освободить меня и вернуть к моей трудовой жизни. Пётр Бадмаев 1919 года, 10 августа» То, что Бадмаев «старик 109 лет», не соотносится с другими датами. Даже Елизавета Фёдоровна не знала точно, когда он родился. Не случайно на его могиле указан лишь год смерти. А дата рождения П. А. Бадмаева была установлена лишь в конце 80-х гг. ХХ столетия. На этом заявлении стоит резолюция от 12 августа ( «разобрались» и отблагодарили ): «Отправить в Чесменскую богадельню». Это был временный концентрационный лагерь, который большевики организовали в разграбленном монастыре; он находился на другом конце Петрограда, в пяти километрах от Нарвских ворот. В первые же дни нового заключения у Бадмаева произошел конфликт с комендантом Чесменского лагеря: за то, что этот человек, облечённый полной и бесконтрольной властью над заключёнными, посмел обратиться к Петру Александровичу грубо и на «ты», тибетский доктор закатил советскому хаму пощёчину. Немедленно последовало наказание: двое суток в карцере. Это был каменный мешок, в котором наказанный мог только стоять по щиколотку в ледяной воде. Богатырский организм Петра Александровича не выдержал: он заболел брюшным тифом - эта страшная болезнь свирепствовала в концлагере. Бадмаева перевели в тюремный лазарет. Его жена, Елизавета Фёдоровна, добилась разрешения на свидания и вместе с дочерью Аидой через день появилась в тифозной палате: она свято верила в тибетскую медицину, одно из положений которой гласит, что человек со здоровыми душой и телом не подвержен никаким инфекциям. Пётр Александрович медленно поправлялся. Свидания запретили, но оставалось «право» на передачи и записки. Архив сохранил пять записок Елизаветы Фёдоровны к мужу и одну доктора Бадмаева. Как эти записки характеризуют и время, «зарю коммунистической эры» в России, и тех, кто писал их!.. Вот четыре из этих документов: «Дорогой мой, так как ты поправляешься, то я на радостях посылаю тебе 3 яичка, 1/2 фунта сахара и 5 булочек. Спасибо, спасибо тебе, что ты поправляешься. Моё настроение стало лучше, а то мучилась я очень, что ты больной, один там без меня. Посылаю суп из телятины, фунт мяса. Целуем, целуем я и Аида. Твоя Елизавета. Пятница 1920». «Дорогая Елизавета Фёдоровна. Сегодня не приходите. Сообщу, когда нужно. Вчера Ольга Фёдоровна ( родная сестра Елизаветы Фёдоровны ) была ( далее несколько слов неясно, почерк сильно отличается от прежнего ). Я давно был прав... ( неразборчиво ). Вчера поздно был допрос. Сегодня рано ( неразборчиво ). Не нужно быть неблагодарным. Ты знаешь, что я тебя люблю и Аиду ужасно и никому в обиду не дам. Твой тебя любящий П. Бадмаев» «Дорогой друг! Христос Воскрес. Целуем, поздравляем. Просим Бога о здоровии, остальное знаю, что всё будет. Сегодня мало посылаю: жареное мясо и крупу. Ваша Е. Ф. 13 апреля 1920» «Дорогой Пётр Александрович! Сейчас я опять из Удельной, позвонила Марии Тимофеевне Ивановой, она думала, что Вы уже дома. Сам Иванов читал бумагу, подписанную Председателем Всероссийской ЧК Калининым ( ошибка. Речь идёт о ВЦИКе, председателем которого был Калинин ), об освобождении Вашем. Сегодня или завтра Вам должны объявить обязательно. Вчера ужасно небрежно послала Вам передачу, забыла вложить платки и «хадак» ( шёлковый шарф ), сегодня посылаю их. Посылаю кусочек масла и кусочек мяса и жду Вас и целую. Грею комнату. Елизавета» Во время последнего свидания в тюремной больнице Пётр Александрович тайком передал жене письмо к Ленину, которое Елизавета Фёдоровна отправила в Москву. Письмо это не сохранилось, но, возможно, возымело действие: через некоторое время доктора Бадмаева освободили. Именно тогда появилась возможность круто изменить жизнь и свою, и близких: посол Японии предложил «господину Бадмаеву» принять японское подданство и гарантировал ему беспрепятственный выезд в Страну восходящего солнца. Пётр Александрович отказался: удел России - его удел. Здоровье его между тем было окончательно подорвано. Бадмаев сам поставил себе диагноз: быстро прогрессирующий рак. Наш бренный мир доктор Бадмаев покидал в полном сознании, окружённый родными и друзьями. Он продиктовал краткое завещание, в котором главным было - забота о том, чтобы дело тибетской медицины в России продолжили его дети и внуки. Умирая, он взял с жены слово, что и в день его смерти она не пропустит приём больных в его кабинете на Литейном, 16. Елизавета Фёдоровна выполнила этот завет... Похоронили Петра Александровича Бадмаева - выдающегося врача, политического деятеля, державника, монархиста, никогда не скрывающего своих взглядов и убеждений, талантливого предпринимателя и коммерсанта,- 1 августа 1920 года на Шуваловском кладбище. Путь к последнему - земному - успокоению лежал через Поклонную гору. Телегу с гробом, покрытым еловыми ветками, извозчик остановил у белокаменного дома с восточной башенкой. За открытыми окнами слышались громкие голоса новых хозяев - «барское имение» занимала теперь милицейская часть. Ещё долгие годы, вплоть до Великой Отечественной войны, на могиле Петра Александровича можно было увидеть живые цветы - те, кому он продлил жизнь, не забывали его. А когда на Поклонной горе трамвай останавливался недалеко от дома с башенкой, звучал голос кондуктора: «Дача Бадмаева»! Какая типично русская судьба! Нет, не умеют в нашем сиротском отечестве ценить своих великих сынов. Ни при жизни, ни после их смерти. Далее в дневнике Георгия Ивановича Гурджиева говорится: «- ...Что же, Арсений Николаевич.- Господин Бадмаев положил перед собой на стол три листка, на которых были изложены научно-документальные обоснования подлинности существования трона Чингисхана.- Интересно. Более того - захватывает. И я готов поддержать. Мне показалось, что не только я слышу учащённый грохот своего сердца. - Теперь взглянем на карту.- Пётр Александрович развернул листок, который я вручил ему, и довольно долго рассматривал его.- Сложный и даже опасный путь. Давайте-ка подойдем к моей карте. Мы встали и проследовали к письменному столу. - Значит, маршрут проходит таким образом... Рука хозяина кабинета заскользила по карте, а я предпринимал неимоверные усилия, чтобы скрыть своё волнение: пальцы тибетского врача двигались совсем близко от тех городов и сёл Тибета, через которые нам предстояло пройти к башне номер пять, где находится вход, ведущий в подземелья Шамбалы, и под которой хранится трон Чингисхана: Нимцанг, Падзе, Санга, Нагчу, Пранг... - Да, сложный, опасный путь,- повторил господин Бадмаев.- И здесь немалое значение имеет знание местных языков. Как у вас... - Я выучил два тибетских и монгольский,- перебил я,- сейчас занимаюсь китайским. Владею тюркским и, правда в меньшей степени, таджикским и киргизским. - Браво! - Пётр Александрович смотрел на меня с удивлением и явно одобрительно.- Вы не будете возражать, если мы на упомянутых вами языках, прежде всего на тибетских и монгольском, немного поговорим? - Извольте, господин Бадмаев. Экзамен, занявший не более получаса, прошёл для меня вполне успешно. Не скрою: было ощущение, что я тибетскими языками владею, может быть, даже лучше экзаменатора. И, похоже, Пётр Александрович тоже почувствовал это и сказал: - Замечательно! И вы уж меня не браните... За что - было непонятно, но я уточнять не стал. - Что же, давайте обсудим.- Бадмаев вдруг о чём-то глубоко задумался, стоя у карты и, мне показалось, пристально рассматривая её; пауза затянулась.- Да! - спохватился он.- Как известно, в ногах правды нет. Мы вернулись в свои кресла. - Что же, Арсений Николаевич... Вы, очевидно, прикидывали расходы на предстоящую экспедицию, у вас есть хотя бы предварительная смета и можете ли вы мне назвать конечную, итоговую сумму? - Да, могу! - Невероятно! Полное, абсолютно полное спокойствие пришло ко мне.- Это по нашим расчётам приблизительно сто пятьдесят тысяч рублей. А если с некоторой гарантией и страховкой - двести тысяч. Пётр Александрович пристально смотрел на меня, и я видел, что названная сумма, по моим понятиям баснословная, наглая ( мы с «Тем, который...» заложили в неё, как мы считали, психологический расчёт: наш меценат будет удивлён и, может быть, даст половину, да и одна треть нас вполне бы устроила ), его нисколько не удивляет. Или - начинаю я понимать сейчас, когда пишу эти строки,- в тот момент господин Бадмаев думал совсем о другом. И он сказал: - Хорошо. Я профинансирую вашу экспедицию. - То есть,- помимо моей воли вырвалось у меня,- вы даёте нам на экспедицию двести тысяч? - Именно так.- Тень скользнула по лицу тибетского врача. Тень сомнения.- Но у меня два условия. Первое: с вашим отрядом отправятся два или три моих человека. Не подумайте, ради Бога, что с целью контроля за вашими действиями, расходами денежных средств и прочее. Ничуть! Они отправятся в Тибет со своими заданиями, и им легче будет их выполнить, находясь среди ваших людей и ничем не выделяясь - они рядовые участники экспедиции. Вы, Арсений Николаевич, на это согласны? - Разумеется! А второе условие? - Оно - следствие первого. Для вас у меня тоже будет задание. Ваш маршрут проходит по тем краям, где расположено около двух десятков буддийских монастырей. Вы получите их точный список. Я передам вам запечатанные письма настоятелям этих храмов. Ваша задача будет заключаться только в одном: передать эти письма лично каждому настоятелю. Все имена вы тоже получите. - А разве эти письма не могут передать ваши люди, которые будут в отряде? - спросил я. - Не могут. Они - буряты или монголы. Письма должен вручить европеец. Ещё точнее - русский, подданный российского императора. Итак... Ваш ответ, Арсений Николаевич? Продолжение следует…
Источник: http://darkbook.ru/misticheskiye-tayny-gurdzhiyeva-5-2
В ОБЩЕНИИ С ЛЮДЬМИ, МЫ ПОЗНАЁМ СЕБЯ, В ОБЩЕНИИ С СОБОЙ, МЫ ПОЗНАЁМ БОГА. ХОЧУ ВСПОМНИТЬ....ВСЁ ТО,ЧТО ЗНАЛА....ДО ЭТОЙ ЖИЗНИ, УЗНАТЬ НОВОЕ, И ВСЁ ПЕРЕДАТЬ ЛЮДЯМ И ЗЕМЛЕ
Аватара пользователя
РАМОНА-ДАЭРА
Администратор
 
Сообщения: 4798
Зарегистрирован: 24 ноя 2013, 20:28

Re: ГУРДЖИЕВ ГЕОРГИЙ ИВАНОВИЧ

Сообщение РАМОНА-ДАЭРА » 30 дек 2017, 16:29

Алистер Кроули и Гурджиев

Кроули Алистер (1875-1947) На страницах нашего повествования появляется если не один из главных героев ( но, может быть, это именно так ), то — и это уже точно — человек, воплощающий в себе одну из двух — оккультных на Земле и космических во Вселенной — сил, которые находятся между собой в вечной и непримиримой схватке. Итак, Алистер Кроули. Отойдём от стандарта: родился тогда-то. Внешняя биография Алистера Кроули от нас никуда не денется. Обратимся к характеристике, а также к отношению или чувствам, вызываемым нашим героем у современных издателей, которые поставляют на книжный рынок оккультную, мистическую, эзотерическую и прочую подобную литературу, включая книги об Алистере Кроули и произведения самого «великого мага двадцатого века».
:
Откроем великолепно изданную и проиллюстрированную книгу «Мудрость древних и тайные общества», перевод с английского ( почему-то автор или авторы не указаны ), издательство «Русич», Смоленск, 1995 год; глава «Адепт многих сект»: «Самый отъявленный негодяй в мире» — вот далеко не последнее прозвище, данное Алистеру Кроули. Даже его собственная мать — как он заявил однажды — раньше других назвала его «Зверем», по аналогии с Антихристом из библейского Апокалипсиса, и номер его — 666. Этот пользовавшийся дурной славой англичанин принадлежал к нескольким тайным сектам, испытывал на себе влияние множества других и стал основателем своего тайного общества. Его стремлением было овладение изменяющей сознание магией ( к слову «magic» — магия — Алистер Кроули добавил букву «к» и далее обозначил то, чем он занимается, словом «magick», чтобы провести разницу между «его магией» и просто «магическими фокусами» ), а основой его методологии стал секс, которым он занимался с двумя десятками мужчин и женщин ( покоряя их своим неотразимым обаянием ). В каком-то смысле Алистер Кроули и родился в секте в 1875 году, хотя это он отрицал всю свою жизнь. Отец его, пивовар из города Уоркшира, был членом Плимутского братства, проповедующим аскетизм христиан, теологию которых так ненавидел Эдвард Александр Кроули. Он взял другое имя, став Алистером, заменил святых, которым поклонялись его родители, библейскими злодеями и с жадностью предался чувственным страстям и извращённым наслаждениям. Например, чтобы проверить, верна ли пословица, что кошки живучи, потому что у них по девять жизней, он дал кошке мышьяк, усыпил её с помощью хлороформа, подвесил над газовой горелкой, всадил в неё кинжал, перерезал ей горло, размозжил голову, поджёг, окунул в воду и выбросил в окно. Алистер Кроули умер в 1947 году от болезни сердца и лёгких. К тому времени он пристрастился к героину. Страдающий одышкой и приступами астмы, он окончил свои дни в меблированных комнатах. Однако на закате жизни «Зверь Апокалипсиса 666» с полным правом мог заявить, что лишь немногие из духовных и плотских радостей оказались недоступными для него. Он лазил по горам, писал стихи, рисовал, с головой погрузился в изучение восточных религий и ещё глубже в наркотики. Он жил согласно принципу, который стал его магической формулой: «Делай, что хочешь. На сей заповеди утвердится весь Закон». Язык немеет. У автора статьи, в чтение которой вы погружены, чтобы прокомментировать приведённую выше пространную цитату, просто нет никаких слов. Но обратимся к изданию «Алистер Кроули. Книга Закона. Биография. Таро Бафомета», изд-во «Юникон», 1997 год. Вот как издатели и составители представляют читателям нашего уникального героя: «Английский поэт Алистер Кроули — самая яркая звезда на оккультном небосклоне начала двадцатого века. Огромная эрудиция, энергичность и остроумие сочетались у него с несомненным литературным талантом. Краеугольным камнем его учения был раблезианский лозунг: «Делай что хочешь! На сей заповеди утвердится весь Закон». Его бурная и безумная биография как нельзя лучше иллюстрирует эту заповедь: он претворял её в жизнь с завидной последовательностью, невзирая на все препятствия и зачастую даже вопреки здравому смыслу. Тем не менее тот, кто возьмёт на себя труд внимательно прочитать его книги, оценит это парадоксальное учение по достоинству. Первый шаг к магическому посвящению, по мнению Алистера Кроули, заключается в том, чтобы постичь своё Истинное Желание и осмелиться следовать ему от начала до конца. Алистер Кроули ввёл в европейский оккультизм практические методики психоанализа и изобрёл множество мрачных ритуалов, связанных с сексом, «тяжёлыми» наркотиками и жертвоприношениями. Влияние Алистера Кроули ощущается в оккультных мистериях третьего рейха и в современном сатанизме, хотя сам он никогда не был ни нацистом, ни сатанистом. Алистер Кроули идеализировал человеческую волю и тёмные глубины бессознательного, из которого его фантазия извлекала на свет многочисленных «ангелов-демонов» с диковинными именами и свойствами. Поэт и актёр до мозга костей, отвергнутый и не понятый современниками, он принёс себя в жертву на сцене собственного магического театра». Да... Согласитесь, в этих двух абзацах — совсем другой образ «великого мага двадцатого века». Почтительность, реверансы, восторг. Словом, почти панегирик. И вчитайтесь в приведённый выше текст: в нём плохо скрытая зависть — сумел мужик постичь «своё Истинное Желание», и не только постиг, но и, «без сомнения, воплотил от начала и до конца». Итак, начало двадцать первого века. Что сегодня для человечества ( или поскромнее ) для Европы представляет собой наследие Алистера Кроули, поэтическое ( коль он представлен нам как поэт ), оккультное или ( шире ) духовное? Может быть, сей господин давно мертвец — в смысле своего, именно духовного наследия,— мертвец и реанимации не подлежит? Отнюдь, уважаемые, отнюдь... И вот вам объективная информация на сей счёт. Несколько выдержек из зарубежных и отечественных публикаций: «Гонимый и не признанный при жизни Алистер Кроули в девяностые годы двадцатого века оказывает огромное влияние на современное магическое движение. В Англии аудиозаписи его бесед «Говорит Зверь» распространяются многотысячными тиражами, автобиографическая книга «Исповедь Алистера Кроули» вот уже несколько лет держится в списках бестселлеров». «...Девизом Алистера Кроули было слово Телема, что означает Свободная Воля. Если вы решили следовать по этому магическому пути, вам необходимо освободиться от всех условностей и развить в себе независимость духа, став в конечном счёте абсолютно самодостаточным. Привлекательность кроулианского типа магии состоит в том, что вы можете и непременно должны следовать только своим путём, созидая собственный стиль мистической и мирской жизни ( я в дальнейшем несколькими фрагментами предложу читателям пейзаж этой жизни «великого мага». ). Вам не нужен священник, учитель, гуру, терапевт или групполидер, указывающий, что вам делать,— вы можете решить и понять это только в процессе собственной работы. Необходимой частью мистического процесса самопознания Алистер Кроули считал магическую практику, которая, по сути, является искусством превращения желаемого в действительное ( не торопитесь, задержите своё внимание на двух последних словах. ) в процессе осознания своих Истинных Потребностей ( попробую расшифровать последний пассаж: что же стыдливо скрывается за «Истинными Потребностями»? По-моему, всё просто, как мычание: прежде всего имеется в виду «основной инстинкт» — половое влечение и то высшее наслаждение, которое «в результате» получает плоть человеческая. Никуда от этой сладостной истины, дамы и господа, не уйти. И тут мистер Алистер Кроули — молодец, попал в десятку. Пока стоит мир, у него будут почитатели и последователи. ). Наверняка в третьем тысячелетии Алистер Кроули войдёт как величайший маг рода человеческого». «...Что бы ни говорили, магия есть и остаётся таинственным занятием для абсолютного меньшинства. Магическая практика требует определённых способностей, таких, как богатое воображение, здравомыслие и интеллект, а также способность к трансовым состояниям, которые, впрочем, могут быть развиты. Необходимое руководство в изучении магии вы можете получить, обратившись к книгам Алистера Кроули по теории и практике этой волшебной науки. В настоящее время издано ( на английском языке ) более ста наименований книг его, многие переведены на все европейские языки». На русском языке также уже издано достаточно много книг Алистера Кроули. И в этой связи несколько слов об Алистере Кроули — писателе, как поэте, так и прозаике. О себе поэте маэстро был весьма высокого мнения: в автобиографических «Признаниях» он без ложной скромности замечает, что «из его родного графства в Англии вышли «два великих» национальных поэта, и нельзя забывать, что один из них — Шекспир». Ну как тут не снять шляпу перед господином Алистером Кроули? Он первый национальный поэт «туманного Альбиона», Шекспир — второй. Итак, книги нашего тёмного героя. Ещё при жизни певца магии, секса и дьявола появились два опуса, как в стихах, так и в прозе, снискавших ему скандальную славу. Эти «произведения» сегодня наверняка переплюнули бы, будь переведены на русский язык, самых «крутых» наших авторов подобных сочинений. О них следует сказать несколько слов. Первое — цикл патологических стихов под элегическим названием «Белые пятна» — о сексуальном психопате, превращающемся в садистского убийцу своих «любовных жертв»; второе — сборник порнографических новелл «Подснежники из сада викария». Но одно несомненно в этих двух книгах — яркий, самобытный, «свободный» талант автора. Кое-кто заинтересовался? Хотелось бы прочитать? Что? Не слышу. Да не скромничайте: признайтесь хотябы самому себе ( или самой себе ): «Хочу...» Спешу вас обрадовать: похоже, скоро на нашем книжном рынке появятся — если ещё не появились — разноплановые произведения ( слава Богу, пока не вышеперечисленные ) Алистера Кроули и кое-что о нём. «Дитя Луны» — самый известный роман Алистера Кроули, в котором отражены реальные события, имевшие место в Лондоне начала века. Удивительная история в стиле мистического триллера, написанная в 1917 году. Юная девушка волею случая оказывается вовлечённой в войну Чёрной и Белой лож. В книге описываются леденящие душу ритуалы некромантии, битвы магов и астральные сражения ( 350 страниц )». «Исповедь Алистера Кроули» — автобиография, полная причудливых фактов и вдохновенных озарений, над которыми автор работал в течение многих лет ( 1200 страниц )». Каково? «Властелин Царства Теней» — биография Алистера Кроули, написанная его литературным секретарём Джоном Симондсом». Любопытствующим и алчущим кроулианства остаётся только дождаться появления на свет Божий этих книг. Пожалуй, следует сказать, что наш «герой» вошёл в литературу ещё одним, опосредованным способом: он стал прообразом главного персонажа романа своего современника Уильяма Сомерсета Моэма, который называется «Чародей» и не попадаёт в ряд лучших произведений этого прекрасного английского писателя. Ещё одна ипостась Алистера Кроули: живопись. Как самодеятельный художник он тоже не забыт в наше время: периодически в различных странах Европы, чаще в Англии, проходят выставки его полотен. К рисованию маэстро обратился довольно поздно, а именно в 1920 году, когда в Италии у него появилось «Телемское аббатство» ( об этом месте мистических разнузданных оргий «волшебника» речь у нас ещё впереди ). Стены сего пристанища «оккультной магии» её владелец покрыл демонической и порнографической живописью собственного производства. Отсюда и пошло: родился Кроули-художник. И, надо сказать, незаурядный, без всякой, естественно, школы, но — самобытный. Если сравнивать его живопись с чьей-то ещё, то напрашивается аналогия лишь с Нико Пиросмани — те же краски, тот же «примитив», только тематика разная. Один известный критик, побывавший на выставке живописных работ Алистера Кроули, состоявшейся в Берлине в 1930 году, писал: «Его картины интересны исключительно тем, что они являются откровениями сложной души, преследуемой сонмом фантастических видений». Излюбленным объектом изображаемых персонажей для живописи был он сам. И в этой связи — лишь об одной работе: «Автопортрет в образе Антихриста». Никакого внешнего сходства нет. Удивительно другое: перед нами лицо инопланетянина, какими пришельцев из других миров стали изображать — со слов «очевидцев» — во второй половине двадцатого столетия ( и о которых, естественно, понятия не имел Алистер Кроули во все периоды своей бурной жизни ): вытянутое лицо с явными чертами демонизма, огромный лысый череп, длинный разрез глаз, чёрные мефистофельские брови, взгляд прямой, жёсткий и неумолимый, густые тени на щеках, над переносицей каббалистический знак в виде трезубца; картина написана в тёмно-синих тонах. Да! Есть на лысом черепе «причёска». Но, не зная одной особенности маэстро, сразу вы эту фигуру не расшифруете. Дело в том, что «великий маг» носил в пору Телемского аббатства весьма оригинальную, мягко говоря, причёску: одну прядь волос у себя на голове он выкладывал в виде фаллоса. Вот этот инструмент астрального секса и изображен на «Автопортрете». Здесь, пожалуй, уместно сказать ещё об одной детали внешности реального Алистера Кроули: в добавление к фаллосу на голове маэстро ещё подпиливал себе зубы, заострив их, как у вампиров, и иногда, знакомясь с женщинами, которые были «в его экстазе», впивался ими при поцелуе ручки в запястье. По свидетельству современников, эффект в подавляющем большинстве случаев был «положительный». Наконец, последнее. Уже при жизни Алистер Кроули был весьма популярен в музыкальной среде — у певцов ( и певиц ), композиторов-инструменталистов; многие его стихи в двадцатые и тридцатые годы стали популярными песнями — хитами, как бы сказали сейчас. И, что весьма примечательно, во второй половине прошлого столетия многие поп-музыканты сделали «великого мага» своим кумиром. Возможно, им импонировал девиз Алистера Кроули: «Делай что хочешь. На сей заповеди утвердится весь Закон» — или его пристрастие к наркотикам. Характерно: среди лиц, помещённых на обложке альбома «Битлз» «Оркестр клуба одиноких сердец сержанта Пеппера», можно увидеть абрис «Зверя Апокалипсиса»... Итак, следует констатировать — с прискорбием или как объективную реальность, что в наше время, на рубеже третьего тысячелетия, из всех «великих» оккультистов двадцатого века самым популярным и притягательным для наших современников, интересующихся оккультным феноменом, является Алистер Кроули. Вы спрашиваете: почему? Пока скажу одно: есть Бог, всемогущий и всеправый, исполненный вселенской Любви. Но есть и Сатана, есть сатанизм и сатанисты, поклонники и слуги Князя Тьмы. А теперь обратимся к некоторым фактам биографии «великого мага». Эдвард Александр Кроули родился 12 октября 1875 года. Двумя событиями, связанными с оккультизмом, замечательна эта дата. Наш герой осчастливил своим появлением человечество в год, когда умер Элифас Леви, знаменитый французский мистик, которого по праву стоит считать отцом современного оккультизма; в своих работах «Догма и ритуал в высшей магии», «История магии» и «Ключ к тайнам», написанных простым, ясным и афористичным языком, Элифас Леви впервые ввёл понятие «оккультных знаний». ( Впоследствии Алистер Кроули утверждал, что в предыдущей жизни он был Элифасом Леви, а сам Элифас Леви — воплощением графа Калиостро и Папы Римского Александра VI Борджиа. Великим мистификатором являлся яростный Кроули Алистер. ) А ещё в 1875 году в Соединённых Штатах Америки ( США ) Елена Петровна Блаватская создала Теософское общество. Отец будущего мага Эдвард Кроули был преуспевающим пивоваром: на своём фирменном пиве «Кроули» он нажил изрядное состояние и, завещав его своему сыну Александру, удалился от дел, дабы посвятить свою жизнь проповедям доктрин аскетической христианской секты «Плимутские братья». Семейство Кроули жило в Лемингтоне, маленьком тихом городке, недалеко от Стратфорда-на-Эйвоне. ( В городе Страдфорд – на – Эйвоне родился Уильям Шекспир ). И хотя Кроули-старший покинул сей бренный мир, когда Александру было одиннадцать лет, он успел дать сыну вполне достойное образование: в год смерти отца мальчик поступил в частную школу секты «Плимутские братья» в Кембридже; очевидно, именно здесь, в нём проснулся дух мятежа — прежде всего против пуританской веры своих родителей. В автобиографии, названной, как уже знает читатель, «Исповедь Алистера Кроули», он поясняет, что его последующий «сатанизм» ( чёрная магия, колдовство ) представлял собой не что иное, как бунт против религии его детства: «Моя сексуальная жизнь была очень интенсивной, любовь являлась вызовом христианскому вероисповеданию, которое было деградацией и проклятием». Александру исполнилось четырнадцать лет, когда молодая служанка проявила к нему определённый интерес, и подросток тут же увлёк её в спальню своей матери и там овладел ею. В 1891 году в жизни нашего героя произошло немаловажное событие ( Александру — шестнадцать лет ): он попытался устроить фейерверк, но взял слишком много пороха — десять фунтов. Мальчик поджёг фитиль, и прогремел оглушительный взрыв. Александр Кроули, балансируя на грани жизни и смерти, был без сознания в течение девяноста шести часов и «вернулся» на землю «из туннеля, в котором встретил НЕЧТО, о чём не будет поведано никогда и никому». На следующий год Александр поступил в закрытую привилегированную школу для мальчиков и, проучившись там совсем недолго, стал студентом Оксфорда. Молодой человек увлёкся алхимией и поэтому свою будущую профессию определил словом «химик» ( впрочем, это увлечение было недолгим ). Однако в области алхимии у него в ту пору появился учитель, некто Джорж Сесиль Джоунс, который и введёт юного мистика Александра Кроули в Орден Золотой Зари, возглавляемый, «величайшим магом», входящим в контакт с тайными вождями,— это не кто иной, как Самуэл Лидделл Мак-Грегор Мазерс. К этому времени Алистер ( уже Алистер ) — единственный наследник большого состояния: умерла его мать. Он, продолжая учёбу, живёт в Оксфорде на широкую ногу, становится превосходным шахматистом, публикует стихи, как бы сейчас сказали, «за свой счёт», приобретает опыт однополой любви — и таким образом закладывает фундамент своей мрачной репутации. Именно тогда он записывает в своём собственном дневнике: «Ещё в отрочестве я знал, что я Зверь, число которого 666. Я ещё не понимал до конца, к чему это ведёт: это было страстное, экстатическое ощущение собственной личности. На третьем году учёбы в Кембридже я сознательно посвятил себя Великому Деланию, то есть Деланию из себя Духовного Существа, свободного от противоречий, случайностей и иллюзий материальной жизни». К этому же времени он начинает заниматься практическим оккультизмом, приведшие молодого человека в Орден Золотой Зари; за два года он прошёл все степени посвящения в этой закрытой ложе; в Ордене он принял тайное имя — Пердурабо, что в переводе с латинского означает: «Я выдержу». Стремящийся всегда к первенству, не терпящий верховодства над собой, Алистер Кроули попытался вытеснить Мазерса из Ордена Золотой Зари и встать во главе ложи. Между ними началась «оккультная война»; по утверждению членов ложи, это был поединок двух магов, белого и чёрного, и вот как современник описывает эту схватку: «Мазерс наслал на своего соперника вампира, но Алистер Кроули сразил его своим собственным потоком зла. Однако Мазерсу удалось погубить всю свору легавых собак Алистера Кроули и наслать безумие на его слугу, который совершил неудачное покушение на жизнь своего хозяина. В ответ Алистер Кроули вызвал демона Вельзевула и его сорок девять помощников и послал их наказать Мазерса, находившегося в Париже. Однако члены Золотой Зари сплотились вокруг Мазерса и исключили Алистера Кроули из своих рядов». Таковы оккультные страсти... Но изгнание из Ордена ничуть не обескуражило молодого мистика и практического оккультиста. Он начал задумываться над созданием своей собственной ложи, и очень скоро его внимание остановится на Ордене Тамплиеров Востока, основанном в Германии ( может быть, поэтому Алистер Кроули считал Германию своей «второй родиной» ); в не таком уж далёком будущем для своего «аббатства» он возьмёт у тамплиеров основу их «веры», а именно: секс является ключом к человеческому естеству, оргазм же, возведенный в особый статус, может стать сверхъестественным переживанием, приводящим к полному раскрепощению личности. А пока что отцовское состояние ещё далеко не промотано, хотя наш герой, не задумываясь, швыряет деньги направо и налево — неистовый Алистер Кроули для занятий магией арендует в Шотландии на озере Лох-Несс (да – да, дамы и господа на том самом, где ищут и никак не найдут таинственное чудовище ) нечто вроде маленького имения, скорее, ферму и называет себя «помещиком из Боулскайна». Магические действия он начинает с того, что, сотворив им же созданный ритуал, начинает вызывать своего ангела-хранителя. Согласно лох-несской легенде, вместо него к Алистеру Кроули явился целый сонм духов Зла. Однако все они были его собственными, выражающими сущность хозяина, демонами, и с ними он вёл задушевные беседы. К нему однажды явился подлинный Демон Ада. А дальше... Уже некоторые современные исследователи феномена лох-несского чудовища утверждают, что Демон Ада так донял маэстро Алистера Кроули своими домогательствами, что великий маг в конце концов «сплавил» — в буквальном смысле слова — назойливого монстра в озеро, и тот сейчас обитает в его мрачных глубинах. Во всей этой истории бесспорно одно: что – то действительно есть в озере Лох – Несс. Требуется ещё маленькое пояснение к биографии Алистера Кроули как шпиона. Ни в одной биографии нашего героя, написанной на Западе, вы не найдёте упоминания, даже намёка, о том, что Алистер Кроули с молодых лет и, очевидно, до конца дней своих сотрудничал с английской внешней разведкой, а также со Скотленд-Ярдом, был опытным и умелым шпионом прежде всего в странах Востока и Азии; притом, начиная с тридцатых годов, он был двойным агентом, приносил пользу на «невидимом фронте» не только своей стране, но и ещё одной могущественной державе Европы. Вот как описывает его вербовку в своей книге Игорь Александрович Минутко «Георгий Гурджиев. Русский лама»: «14 июля 1901 года в Лондоне шёл дождь, и глава Адмиралтейства — сухощавый господин с брезгливым и надменным выражением лица, лет шестидесяти, страдающий подагрой, глубокий знаток Уильяма Шекспира, любитель шахмат, устриц и горячего грога, страстный охотник и тайный игрок на бирже — стоял у высокого окна своего кабинета и через стекло, по которому ползла вниз тончайшая плёнка дождевой воды, смотрел на набережную Темзы и на смутные контуры зданий на противоположном берегу реки. Настроение у хозяина кабинета было прескверное: то, что он предвидел, о чём неоднократно предупреждал в палате лордов, увы, сбывается. — Да, да, высокочтимые ( и меднолобые — это про себя ) коллеги! — говорил он на одном из последних заседаний палаты.— Я много раз предостерегал высокое собрание: наша внешняя политика на Востоке неизбежно столкнётся с интересами России в этом многоликом и богатейшем регионе. Убеждал: необходимы превентивные меры прежде всего в Китае и Тибете, дабы русские не опередили нас! «И вот — доигрались! А ведь этот... как его? Ещё в 1896 году...» Глава Адмиралтейства повернулся на скрип двери. В кабинет вошёл его секретарь, полный, немолодой уже человек, о котором можно было сказать только одно: удивительно похож на большого важного бульдога, который встал на задние лапы и умеет разговаривать. — Он в приёмной, ваша светлость. Настольные часы с тяжёлым золочёным маятником в виде круглого корабельного руля неторопливо, казалось, с ленцой, начали отбивать время — десять часов утра. — Просите, Чарлз. Секретарь по имени Чарлз исчез, а в кабинете появился молодой человек, которому в тот момент шёл двадцать шестой год, но выглядел он моложе: строен, изящен, с правильными чертами лица: тёмные глаза под короткими чёрными бровями с капризным изломом, прямой нос — ну просто безукоризненный, «римский», небольшой рот, чувственные губы. Правда, уши слегка оттопырены, но это, согласитесь, мелочь. И вообще дело здесь не во внешности, а совсем в другом... Иным привлекал, даже завораживал ранний посетитель Адмиралтейства: своей раскованностью и чувством собственного достоинства. — Здравствуйте, ваша светлость! — Голос мягок, спокоен и, если вслушаться в него повнимательнее, чуть-чуть насмешлив.— На этот раз я, кажется, не опоздал. — За что я вам, мистер Кроули, чрезвычайно признателен. – Хозяин кабинета был явно чем – то шокирован. – Прошу вас, присаживайтесь. — Благодарю, ваша светлость. — У нас с вами разговор чрезвычайной важности, затрагивающий государственные интересы Великобритании. — Я весь внимание, ваша светлость! — Однако вместе с лёгким интересом в голосе молодого человека, удобно расположившегося в кресле, слышна была явная насмешка, которую при желании можно понять так: «Да плевал я на ваши государственные интересы!» — Итак, мистер Кроули, теперь о государственных интересах Соединённого Королевства в азиатском регионе, а ещё точнее, в Китае, Тибете и Корее. Я не буду вдаваться в подробности и говорить об этих наших интересах. — Я вам весьма признателен,— перебил визитёр, перекинув ногу на ногу и слегка покачивая носком туфли.— Обойдёмся без подробностей. Я, ваша светлость, далёк от политики. Сфера моих интересов и исканий совсем иная. — Знаю, знаю! — проглотив пилюлю, продолжал хозяин кабинета.— Так вот... Нашим противником, или, точнее, соперником на Востоке становится Россия. Впрочем, она всегда была нашим соперником! — повысил голос глава Адмиралтейства, явно обращаясь к своим невидимым оппонентам. — Мне предстоит отправиться в Россию? — с нескрываемым интересом спросил Кроули. — Да, в Россию! Но только не в европейскую, не в Санкт-Петербург или Москву, а в азиатскую Россию. Ведь эта варварская страна — евроазиатская. — И куда же проляжет мой путь? — За Урал, в забайкальские степи, а ещё точнее — в город Читу. — Что же я буду делать в этой дыре? И каким образом там ущемляются интересы Великобритании? — Вот! Вопрос по существу. Браво, мистер Кроули! Мы переходим к главному. Сведения, которыми я располагаю, поступили к нам из Санкт-Петербурга. Их надо проверить на месте.— Глава Адмиралтейства, поднявшись, взял с письменного стола листок и опять погрузил своё тощее тело в кресло. Заглянув в бумагу, он продолжал: — Некий Пётр Бадмаев, известный в России врач, лечащий своих пациентов по методикам тибетской медицины, приближенный русского царя Николая Второго, организовал в Чите центр, откуда сейчас ведётся интенсивная экспансия, пока экономическая, в страны, о которых я сказал. Но прежде всего — в Китай. — Вы можете, ваша светлость, уточнить, что это значит? — Извольте. Из Читы господином Бадмаевым снаряжаются в сопредельные восточные государства экспедиции самого разного характера — этнографические, религиозные, географические. И военные.— На слове «военные» был сделан зловещий упор. — То есть? — перебил Алистер Кроули. — Попросту в глубинные районы этих стран, в горы Тибета и Монголии, например, доставляются партии оружия... — Другими словами,— опять перебил нетерпеливый утренний посетитель Адмиралтейства,— вы хотите сказать, что русские готовят там... Что? Мятеж? Революцию? Если так, с какой целью? — Пока что я ничего не хочу сказать конкретно. Полученная информация, как я уже говорил, нуждается в проверке и уточнении. Мы надеемся получить данные, интересующие нас, из первых уст. Из ваших уст, мистер Кроули. Будущий «великий маг двадцатого столетия» встал и поклонился. — Благодарю за доверие.— В голосе его звучала явная ирония. Хозяин кабинета сделал вид, что ничего не заметил. — Вы спросили, какая цель у русских в этих странах,— продолжал он.— Прежде всего в богатейшем Китае. Всё элементарно, мой друг. Идёт борьба за влияние. Что это значит? Как везде, как во всех странах, которые только вступают на путь цивилизованного развития. Чьи капиталы будут вкладываться в их экономику? С кем они будут торговать? Чьи религиозные эмиссары поведут за собой невежественные, заблудшие толпы? — Глава Адмиралтейства всё больше вдохновлялся, глаза его сверкали, похоже, он сам был в восторге от своей вдохновенной речи.— Наконец, культурное влияние. Как это важно! Как принципиально важно!.. — Ну и?..— вернул его к действительности Алистер Кроули. — Мы не должны позволить русским проникнуть в этот регион! — повысил голос глава Адмиралтейства.— У них,— возникла пауза,— как и у нас, есть только два пути! О первом я уже сказал: экономическая экспансия, а второй путь — военный. Тут возможен вариант, который вы упомянули: организация или инсценирование вооружённого мятежа, бунта или революции... Какое мерзкое слово — «революция»! И всё это с целью посадить в стране правительство, которое будет проводить нужную — в нашем случае нужную России — внешнюю и внутреннюю политику. Но есть и второй вариант: прямое военное вмешательство — война, если угодно. Благовидный для так называемого общественного мнения повод, чтобы развязать войну, уверяю вас, всегда можно найти. И тогда...— последовал тяжкий вздох,— ...вплоть до присоединения страны Икс к своим территориям. Алистер Кроули присвистнул: ему становилось всё интересней и интересней. — Господин Бадмаев наверняка осуществляет детально разработанный план, который, без сомнения, одобрен на самом верху в Санкт-Петербурге и, скорее всего, профинансирован русским правительством. Ваша задача, мистер Кроули, и заключается в том, чтобы во всех деталях... или скажу так — во всех возможных деталях узнать этот план. И вот мы в данный момент как раз и собираемся безболезненно внедрить — именно вас — в центр Петра Бадмаева в Чите. Операция уже разрабатывается в Скотленд-Ярде и пока, на стадии первых прикидок, называется...— глава Адмиралтейства впервые улыбнулся,— ...вы никогда не догадаетесь как! — Слишком в общих чертах вы вели разговор.— На лице Алистера Кроули появилось напряжение.— Конкретизируйте: один-два намёка, какая-нибудь крохотная деталь, пусть единственная,— и я попытаюсь угадать. — Полно! — замахал руками хозяин кабинета.— Уж очень далеко всё это от сегодняшней реальности. Не буду вас искушать, пока операция называется так: «Трон Чингисхана». — Какая прелесть! — воскликнул Кроули.— Может быть, вы меня посвятите хотя бы в некоторые детали предстоящей операции? — Извольте, мой друг. Но только когда придёт для этого время. Все подробности, если вы берётесь за это дело, включая вопросы финансирования вашей ответственной миссии, вы получите в Скотленд-Ярде. Ну а теперь — почему «Трон Чингисхана»?.. Они проговорили ещё около получаса, и их беседа окончательно стала дружеской. В её конце глава Адмиралтейства произнёс: — Теперь я хочу получить от вас, мистер Кроули, краткий ответ на краткий вопрос: вы принимаете наше предложение? — Да, я его принимаю. Джентльмены обменялись крепким рукопожатием. За высокими окнами кабинета всё шёл и шёл дождь...» А теперь давайте непосредственно перейдём с Вами к следующим страницам дневника Георгия Ивановича Гурджиева. Итак, далее в дневнике записано: «Везение? Может быть, так надо объяснить всё то, что происходило со мной в лагере Бадмаева после встречи с Петром Александровичем. Тогда я так говорил себе: «Мне и «Тому, который...» баснословно везёт». Это теперь я понимаю, что подо всеми этими событиями лежит основа, которая питает быстро развивающуюся ситуацию своими — особыми — силами и энергией. А события действительно нагромождались одно на другое с ураганной скоростью. Через два дня доктор Бадмаев, просмотрев смету расходов на экспедицию в горы Тибета за троном Чингисхана, которую я предоставил, утвердил её, и итоговая сумма была обозначена в 200 тысяч золотых рублей. Увидев эту сумму уже на бланке договора, я, в буквальном смысле слова, чуть не лишился чувств. Правда, в одну из наших деловых встреч Пётр Александрович сказал: — Вы, Арсений Николаевич, получите эти деньги частями. Первая — семьдесят пять тысяч — в вашем распоряжении с сегодняшнего дня. И эта сумма пойдёт на снаряжение экспедиции здесь, в Чите. Закупайте всё, что вам необходимо, нанимайте людей. Будут трудности — без церемоний обращайтесь ко мне. Во всём помогу. Единственное, что вам следует делать обязательно,— предоставлять в нашу бухгалтерию все счета, чеки, расписки, договоры, по которым будут расходоваться деньги. — Непременно,— сказал я, приуныв.— А, простите, остальные суммы... Бадмаев еле заметно улыбнулся. — Давайте подойдём к карте,— сказал он ( мы находились в кабинете Бадмаева ).— Смотрите... На вашей карте — только Тибет. Но от Читы до русской границы тоже расстояние изрядное. Вы видите? — Да, Пётр Александрович. — Вам предстоит, двигаясь с севера на юго-запад, пройти через Монголию, пересечь пустыню Гоби, несколько провинций Китая, среди них провинции Ганьсу и Цинхай, где вам надлежит в восьми буддийских монастырях вручить письма их настоятелям. Мы с вами об этом говорили, не так ли? — Так, Пётр Александрович. — Но большинство монастырей, в которые надо доставить мои послания,— в Тибете.—Доктор Бадмаев смотрел на меня и был совершенно спокоен.— Так вот, только пройдя огромные расстояния по Монголии и Китаю, вы с Божьей помощью окажетесь в Тибете. Путь дальний. И опасный. Везти с собой большие суммы — огромный риск. Всё может случиться, давайте смотреть правде в глаза. Вы со мной согласны? — Абсолютно согласен! — И поэтому, Арсений Николаевич, на границе Китая и Тибета — она, естественно, условна — есть небольшой город Кетен и в нём филиал Пекинского коммерческого банка. Там я держу определённую, не скрою от вас, немалую сумму для расходов, связанных с моей деятельностью в Тибете, а эта деятельность, уж поверьте мне на слово, многогранна. — Не сомневаюсь! — вырвалось у меня. Пётр Александрович скупо улыбнулся и продолжил: — В Кетене в банке вы получите следующие семьдесят пять тысяч рублей. Поскольку наши рубли обеспечены золотом, вам могут быть вручены и китайские юани, и английские фунты стерлингов, и американские доллары. На ваше усмотрение. Сориентируетесь на месте. «Ещё как сориентируюсь! — подумал я, ликуя и всячески стараясь скрыть от собеседника своё ликование.— Вот эти деньги и пойдут на трон Чингисхана!» — Чеки я вручу вам здесь — на предъявителя. Эта банковская процедура у меня отлажена. Получите их в день отправки экспедиции. А сейчас... Вот вам чек на первые семьдесят пять тысяч, тоже на предъявителя, в Читинский кредитный банк. И мне была передана продолговатая плотная бумажка. На ней я видел только цифру — «75 ООО»... — Действуйте, Арсений Николаевич! И держите меня в курсе ваших дел. Торопиться не надо, но и затягивать... Знаете девиз Льва Николаевича Толстого? Мы уже оба поднялись из кресел. Я, находясь в полном смятении и разрывающем меня на части восторге, молчал. — Возьмите, мой друг, сей девиз на вооружение: без поспешности и без отдыха. Удачи! Пётр Александрович протянул мне руку. Его пожатие было крепким и энергичным. Я направился к двери, чувствуя на себе взгляд Бадмаева, пронизывающий насквозь. — Господин Болотов! — остановил меня его голос, и в нём ощущалась плохо скрытая ирония.— Что же вы, голубчик! А оставшиеся пятьдесят тысяч? Обернувшись, я беспомощно развел руками: — Действительно...— и буйно, по-юношески, покраснел. — Вы их получите на обратном пути, в городе Синин. Он расположен в провинции Цинхай. Там тоже филиал Пекинского коммерческого банка. Я же вам только что сказал, что вручу вам чеки, а не чек. Вы невнимательны. Итак, ещё раз — удачи! Последующие дни и недели превратились в пёстрый стремительный калейдоскоп: переписка с друзьями из Александрополя и Карса, которые согласились принять участие в предстоящей экспедиции ( «Если она состоится»,— говорил я им ),— в конце концов из моих кавказских сверстников в дальний поход отправились пять человек; закупка лошадей, дорожного снаряжения, оружия; банковские операции, отчёты, скрупулёзно предоставляемые мной в бухгалтерию «Торгового дома П. А. Бадмаева и К°»; дважды — тайные встречи в Чите с гонцами из Питера от Кобы и Бокия: от меня — устная информация, от них — инструкции, тоже устные, в приказном, не терпящем возражения, тоне ( «Ну это мы ещё посмотрим, кто здесь командует парадом» ); изучение подробнейших карт Монголии и Центрального Китая, территорий, через которые пролегал наш маршрут к Тибету ( «А дальше,— говорил я себе, и сердце обливалось нетерпеливым жаром,— по моему маршруту на заветной карте. И сейчас здесь никто, кроме меня, не знает его...» ). Всё спорилось, работа кипела, всё получалось. Сейчас я понимаю: НЕКТО могущественный и упорный неуклонно помогал мне, и если бы я вдруг запенился или отказался от задуманного, наверно, меня бы заставили, вынудили делать то, что предначертано судьбой. Однажды в дверь моей комнаты рано утром постучали. И по деликатному, осторожному стуку я узнал, кто там, в коридоре... Но сначала несколько слов о «доме для гостей» в читинских владениях доктора Бадмаева. Да, это была гостиница, но не совсем обычная. Каждому, кто поселялся здесь, предоставляли отдельные покои: просторную комнату с минимумом мебели, ванную и душ с горячей водой, тёплый ватерклозет, телефон — через коммутатор можно было позвонить в контору, в секретарскую или же самому Петру Александровичу, в бухгалтерию, на почту, в лазарет, при котором была аптека, где преобладали тибетские снадобья, на два основных склада и — часовым. При «доме для гостей» был бесплатный буфет с разнообразными закусками и горячими блюдами европейской и восточной кухонь, в меню начисто отсутствовали спиртные напитки, которые не запрещались, но как бы молчаливо осуждались. И ещё тут имелась большая гостиная с удобной мягкой мебелью, с двумя книжными шкафами ( подходи и бери книги, которые найдёшь для себя, по вкусу и пристрастиям ); на столах — всегда свежие газеты и журналы, местные и столичные. Вот такой «дом для гостей», никакой платы с проживающих не взималось. Проживали в этой более чем своеобразной гостинице в основном иностранцы: купцы, инженеры, коммерсанты — словом, специалисты самых разных профессий, с которыми «Торговый дом» вёл дела. Реже случались тут соотечественники вроде меня. Ещё одна особенность: прислуга только мужская — молодые люди, все буряты, вышколенные, вежливые, неразговорчивые. Всегда тут царствовала идеальная чистота, я бы сказал: стерильная, медицинская. А поварами в буфете были два китайца, тоже молодые, истинные мастера своего дела. Итак, рано утром — на дворе был июль, и, казалось, недавно зелёная праздничная степь была уже выжжена безжалостным солнцем, стала коричнево-бурой, унылой и однотонной — в мою дверь деликатно постучали, и я знал, что так может стучать только Иван Петрович Жигмутов,— он, по поручению Бадмаева, опекал меня и с весёлым старанием помогал во всём. Я только что встал и, побрившись, собирался идти в буфет завтракать. «Явно у Ивана Петровича что-то неотложное». Я открыл дверь. Да, передо мной стоял улыбающийся господин Жигмутов, как всегда, безукоризненно одетый, подтянутый, приветливый. А за ним — трое молодых людей все буряты, в национальных летних халатах из светло-коричневого атласа, подпоясанных чёрными поясами, и в круглых войлочных шапках с заострённым верхом. Они были похожи на родных братьев,— может быть, причиной такого впечатления было явное напряжение, сосредоточённость на их смуглых лицах. — Доброе утро, Арсений Николаевич! Простите за столь раннее вторжение. Обстоятельства... — Да вы проходите в комнату,— перебил я. Через десять минут всё разъяснилось: три молодых человека, представленные мне ( я сейчас не могу вспомнить их бурятские имена, да это и неважно ), оказались теми «людьми Бадмаева», которые станут рядовыми членами экспедиции. — Думаю,— сказал Иван Петрович,— лучше всего им быть вашей охраной. Они — воины. А некоторая поспешность сегодняшнего знакомства... Дело в том, что они уже сегодня отправляются в Монголию, в определённом смысле подготовят вашу экспедицию... - В каком смысле? – перебил я. - Ну… Во всяком случае, на первом этапе пути в Монголии вам необходима адаптация, нужно вжиться в среду… Вот эта почва и будет ими подготовлена. Всё сказанное Иваном Петровичем звучало несколько абстрактно и непонятно, но я не стал расспрашивать дальше, уточнять, инстинктивно почувствовав, что сейчас этого делать не надо: «Всё разъяснится потом, в пути». Так оно и оказалось... А воины, отказавшись присесть, замерев стояли у стен — загадочно молчали, и на их бесстрастных восточных лицах ничего невозможно было прочесть. — Мои новые друзья не говорят по-русски? — спросил я. — Мы все говорим по-русски,— сказал один из них без всякого акцента. И здесь, пожалуй, надо признаться, что с акцентом на русском языке говорил я. И до сих пор не изжил этот... как сказать — недостаток, изъян? Пусть будет изъян. — Сейчас, Арсений Николаевич,— сказал господин Жигмутов,— вам следует запомнить этих людей. А как только вы со своей экспедицией пересечёте монгольскую границу, они сами найдут вас. Цель нашего утреннего визита достигнута — вы познакомились, и встреча с вашей охраной в Монголии, присоединение их к вашему отряду не будут неожиданностью. — Разумеется! — поспешил заверить я. Тут же «охрана», все трое, по-военному коротко кивнув мне, молча и бесшумно удалилась, и у меня было ощущение, что их вовсе не было: духи, утренняя грёза... — Не удивляйтесь,— засмеялся Иван Петрович Жигмутов.— Они действительно военные люди, прошли специальную подготовку — так в древности монголы воспитывали своих воинов. Если хотите... Открою вам тайну: они, можно так сказать, из личной гвардии Петра Александровича Бадмаева. И от него они получили приказ: во время экспедиции охранять вас как зеницу ока. А для них приказ Петра Александровича, их духовного отца,— главный, единственный закон, которым они руководствуются. И я понял: эта «тайна» открывалась мне наверняка с ведома самого Бадмаева, а может быть, и по его поручению. Мы поговорили ещё немного о всяких ничего не значащих пустяках, и господин Жигмутов тоже ушёл. Он явно спешил куда-то. Я остался один и никак не-мог отделаться от чувства дискомфорта: происходило что-то со знаком минус. Что?.. Я не мог понять. Ведь о внедрении в экспедицию людей Бадмаева мы с Петром Александровичем договорились заранее. Несколько странно вёл себя Иван Петрович Жигмутов. Пожалуй, он нервничал, чего с ним раньше не случалось никогда. «Всё это ерунда! — решил я наконец.— Уж больно я становлюсь подозрительным. Всё идёт как нельзя лучше». Действительно, для экспедиции в Тибет было в основном всё готово: снаряжение, продовольствие, оружие, гужевой транспорт закуплены; маршрут скрупулёзно отработан; истрачено всего около сорока тысяч рублей, и Пётр Александрович в нашу последнюю встречу, просмотрев бухгалтерскую отчётность, сказал: — Оставшаяся сумма вам наверняка понадобится при переходе через Монголию, пустыню Гоби, Китай. Ведь провизии вы берёте только на первые две-три недели пути. Дальше будете покупать её у местного населения. Кстати о питании во время вашего путешествия... И тогда от Петра Александровича Бадмаева я получил бесценный совет, которому следовал всю свою скитальческую жизнь: — Обращаю, мой друг, ваше внимание на одно обстоятельство. Вернее, на одно европейское заблуждение. Среднеарифметический европеец отправляется в дальнее путешествие — скажем, в экзотические восточные или азиатские страны. И он везёт с собой воз европейских продуктов, максимально приближенных к его «европейской кухне». Абсурд! Абсурд, мой друг! Всегда в подобных путешествиях надо питаться так, как делает это рядовой местный житель той страны, в которой вы оказались. Ни в коем случае не местные деликатесы, не кухня аристократов-гурманов, в среду которых вы можете попасть. Ешьте то, что ест рядовой гражданин данной страны, рабочая семья, будь то крестьяне или ремесленники. Узнайте, чем они питаются изо дня в день, и следуйте их меню. Потому что в их рационе многовековой опыт, приспособленность человеческого организма к местным условиям. Вот таков мой совет. Я же для всех членов вашей экспедиции дам тибетский порошок: принимайте его утром, натощак, со стаканом чистой, лучше родниковой воды. Дезинфекция желудка, каждодневная профилактика — и никакие болезни вам будут не страшны. Всем путешествующим и странствующим адресую этот совет доктора Бадмаева. Теперь можно было бы отправляться в путь. Но... Ещё не приехали в Читу мои соратники из Александрополя и Карса. Да, согласие на затеваемое трудное и опасное предприятие дали пять человек, которым я полностью доверял, в надёжности каждого из них не сомневался. Они должны были прибыть все вместе, у всех у них оставались дела, которые надо было завершить, уладить, и на это требовалось время. Между тем подкралась уже середина августа 1901 года. Я ждал своих кавказцев ( впрочем, двое из них были русскими ) в конце месяца, самое крайнее — в первых числах сентября. И наша экспедиция тронется в путь, предполагал я, между пятнадцатым и двадцатым сентября. А девятнадцатого августа — этот день я хорошо запомнил — произошло некое событие. Был вечер. Поужинав перед сном в своём номере «дома для гостей», я корпел над русско-китайским словарём, изданным — чему я был немало удивлён — в Пекине в 1873 году; словарь был добротный, толстенный, умно и доступно составленный, работать с ним было одно удовольствие, во всяком случае — для меня. Окно было распахнуто в тёплый, даже душный августовский вечер, тёмно-лиловое небо над забайкальской степью мигало первыми, ещё неяркими звёздами, запах раскалённой за день земли был терпким, густым, в нём преобладал горьковатый аромат полыни; наперегонки перекликались кузнечики, то близко, то отдалённо, и в этой перекличке было что-то древнее, вечное, томящее душу неразгаданным, непостижимым... В дверь трижды энергично постучали. Удивившись ( «Кто бы это мог быть так поздно?» ), я сказал: — Входите! Не заперто... В комнате появился молодой человек ( «Мой ровесник»,— определил я тогда ); впрочем, может быть, он был старше меня на несколько лет. Первое, чем он поразил моё воображение,— это своей картинной вызывающей красотой: абсолютно правильные черты лица, аристократическая бледность, изящество во всём — в одежде ( на нём был дорожный коричневый костюм, удобные чёрные ботинки из мягкой серой кожи и — что совсем не воспринималось контрастом — чёрный галстук-бабочка, подпирающий воротник белой рубашки, явно надетой только что ), в манере свободно, раскованно держаться, в пластичности движений. И — глаза... Тёмные, жгучие глаза под короткими густыми бровями, полные мысли, огня, энергии; в их взгляде было нечто завораживающее. Второй сюрприз: немецкий язык, на котором нежданный гость разговаривал со мной. Он с ходу, ещё стоя в дверях, спросил: — Вы говорите по-немецки? — Скорее, понимаю,— медленно ответил я, переводя эту фразу с армянского на немецкий, и — я сам это чувствовал — говорил я с чудовищным акцентом. — Прекрасно! — обрадовался молодой человек.— Итак, здравствуйте! — Здравствуйте,— ответил я.— Проходите. Садитесь. Дальше мы говорили по-немецки, и с каждой фразой всё лучше и лучше ( я имею в виду себя ). — Разрешите представиться: Артур Кралайн, коммерсант из Кёльна! — Очень приятно. Арсений Николаевич Болотов, географ. — Какая прелесть! Географ! Моя страсть помимо коммерции — путешествия и покорение горных вершин. Вот покончу здесь, у господина Бадмаева, с делами и намереваюсь отправиться в Гималаи, покорять высочайшие вершины мира Чогори и Канченджангу. Если, конечно, мои замыслы не прервёт конец света, предсказанный мудрецами в конце минувшего века или в начале наступившего. Интересно, согласитесь, жить на рубеже двух веков. — Интересно... А вы, господин Кралайн... . — Давайте отбросим светскую чопорность. Я — Артур, вы — Арсений. Не возражаете? — Не возражаю. И чем, Артур, вы занимаетесь? Какова ваша коммерция? — В коммерции я дилетант. Сфера моих коренных интересов иная. Конечно, есть определённый финансовый интерес, но это так... Больше ради азарта. Я человек обеспеченный: мой отец был преуспевающим пивоваром, оставил мне порядочное наследство. Да... Отвечаю на ваш вопрос. Бартерная торговля. Я — посредник в подобных сделках. Вот доставил господину Бадмаеву огромное количество медикаментов и медицинского оборудования на весьма солидную сумму. А отсюда на эту же сумму с некоторыми процентами должен привезти в Германию, во Франкфурт-на-Майне, если быть точным, русские меха, пушнину, как здесь говорят. Согласился на эту дальнюю поездку по единственной причине: хотел попасть в Россию, в её даль и дебри. Ваша страна меня интересует, увлекает. Как ещё сказать? Волнует. Вот узнал в буфете, что из всех, кто сейчас живёт в этом отеле, вы — единственный русский. Остальные — европейцы, монголы, китайцы, даже есть тут японец. Но меня прежде всего интересует Россия. И поэтому мой первый неофициальный визит — к вам. Я, уж простите, без всяких церемоний. Таков есть, и ничего не могу с собой сделать. И коли вы русский... — Я подданный Российской империи. — Какая разница, Арсений? У меня к вам уйма вопросов. Пока я ехал по бескрайним русским просторам... Впрочем, свои вопросы я задать успею. У меня есть к вам предложение... И только здесь мой неожиданный гость поднялся со стула, подошёл к подоконнику, на котором лежал русско-китайский словарь, полистал его. — Так... Понятно: постигаете китайскую грамоту. И выходит, я вас оторвал от вечерних занятий? — В некотором роде. — Плюньте, Арсений! Никуда от вас эти иероглифы не уйдут. Момент! Китайский язык каким-то образом связан с вашими географическими интересами в этой азиатской глуши? — Связан. — Всё равно плюньте! У нас с вами жизнь впереди, всё успеем. И предложение у меня вот какое. Не скрою... Прибыв в Читу, я первые два дня, можно сказать, инкогнито, прожил в гостинице «Байкал». Мне сказали: лучшая. Ничего, сносная. Так вот, Арсений, есть в Чите один весёлый дом... Впрочем, их в этом заштатном городишке три. Я ознакомился со всеми. Один, его содержит некий господин, которого там все называют Абдулой,— очень даже неплох. Он интересен прежде всего своей восточной экзотикой: девочки в основном — бурятки, монголки, китаянки, может быть, и кореянки, японки. Различить по национальному признаку невозможно. Во всяком случае, европейцу. Но все — прелесть! Впрочем, есть и русские, тоже красотки — пальчики оближешь. И, как мне сказали, имеются две француженки, на любителя. Это, очевидно, уже экзотика для местных сексуальных гурманов. Словом, Арсений, предлагаю: едем к греховодницам, которых предлагает клиентам бритоголовый Абдула. Или вы против? — Нет, я не против. Утверждаю, сейчас утверждаю, что это сказал не я, а кто-то другой, помимо моей воли, но моим голосом. ...Мы с Артуром Кралайном вернулись из публичного дома под утро полупьяными, опустошёнными ( впрочем, это я о себе... ) и уже стали задушевными друзьями, у которых нет никаких секретов друг от друга. Согласитесь: если в первое же знакомство дружба скрепляется таким экстравагантным способом, это кое-что значит. Хочу сказать: я первый раз в жизни попал в подобное заведение. И признаюсь: не жалею об этом. Во-первых — давайте вспомним отца Боша,— я уже был не маджаром, молодым неперебродившим виноградным соком, я перешагнул своё двадцатилетие, капля сексуального алкоголя не могла испортить мою кровь, которая стала крепким вином. И я жаждал женщин, не умея ещё легко, свободно сходиться с ними. Моя «мораль», может быть, отцовское воспитание не позволяли мне «взять» проститутку на панели или одному отправиться в публичный дом. Во-вторых... Как поточнее сказать? Наверно, так: большинство мужчин ( возможно, и женщин тоже ) не знают своих сексуальных возможностей. И чтобы открыть их, надо пройти через ЭТО: попасть — хотя бы один раз в жизни — в объятия профессионалки. Со мной это случилось в ту ночь. И за пережитое в заведении довольно зловещего господина Абдулы я навсегда останусь благодарен Артуру Кралайну, несмотря ни на что… Несмотря на всё, что произошло в дальнейшем. А в дальнейшем что же? А пока мы стали с коммерсантом из Германии Артуром Кралайном друзьями. Встречались каждый день, была масса тем для разговоров, Артур всё больше нравился мне живостью своего неординарного быстрого ума, оригинальностью суждений, весёлым независимым нравом, напором и свободой. Он был абсолютно не связан никакими общепринятыми правилами, он жил так, как хотел. И всем этим, не скрою, он был близок мне: я всё больше был недоволен тем обществом, в котором жил. Не собираюсь скрывать: мы с ним ещё несколько раз побывали в «весёлом доме» господина Абдулы и в двух других подобных заведениях, которые существовали в тогдашней Чите. Но и своими делами мы оба занимались с усердием: я — подготовкой экспедиции в Тибет, Артур — пушной коммерцией. У него было больше свободного времени, и часто новый друг мне со старанием помогал, невольно проникая в мои заботы и проблемы. Как-то само собой получилось, что ему стало известно о цели нашей экспедиции: заполучить трон Чингисхана. Собственно говоря, и ближайшее окружение Петра Александровича Бадмаева из этого уже не делало тайны: расходы на мои нужды проходили по бухгалтерским документам, в гуманитарных планах «Торгового дома» значился музей «Культура Востока России» ( так он теперь назывался по инициативе Бадмаева ). 8 сентября наконец приехали мои кавказцы, все пятеро, полные энтузиазма и нетерпения, и был определён день отбытия из Читы нашей экспедиции: 20 сентября 1901 года. Примерно за неделю до этого знаменательного события вечером с бутылкой немецкого шнапса ( где он его выкопал в нашей зауральской глуши? ) ко мне пришёл Артур Кралайн, радостно возбуждённый и, заметил я, напряжённый одновременно. Откупорив бутылку и наполнив на две трети стаканы, он сказал: — Арсений! Я тут бродил по степи вокруг лагеря и... Словом, у меня возникла блестящая идея, которую не грех воплотить в жизнь. Надеюсь, ты меня поддержишь. И за эту идею я предлагаю выпить.— Артур потянулся ко мне со своим стаканом: по русскому обычаю он привык чокаться.— Поехали! — Постой! — охладил я нетерпение своего нового друга.— Сначала изложи идею. — Изволь! Я тебе говорил: закончив дела с господином Бадмаевым... А я их закончил. Дальнейшие мои действия — отправиться в Гималаи и покорить две горные вершины. Так вот,— он пытливо посмотрел мне в глаза.— Возьми меня в свою экспедицию! В любом качестве. Я многое умею делать, не раз бывал в горах.— Я молчал.— Ведь это почти по пути. Завершится твоя экспедиция, надеюсь, удачно, и я отправлюсь дальше, уже по своему маршруту. Зато сколько у нас будет времени для бесед во время путешествия! Через пустыни, горы, китайские города! Ну? Как? Почему ты молчишь? Ты берёшь меня? — Беру. — Арсений! — экспансивный немец стиснул меня в объятиях.— Я не сомневался! Спасибо! Вот за это и выпьем! Мы чокнулись и выпили немецкий шнапс. По мне — напиток отвратительный». Продолжение следует…
Источник: http://darkbook.ru/misticheskiye-tayny-gurdzhiyeva-6
В ОБЩЕНИИ С ЛЮДЬМИ, МЫ ПОЗНАЁМ СЕБЯ, В ОБЩЕНИИ С СОБОЙ, МЫ ПОЗНАЁМ БОГА. ХОЧУ ВСПОМНИТЬ....ВСЁ ТО,ЧТО ЗНАЛА....ДО ЭТОЙ ЖИЗНИ, УЗНАТЬ НОВОЕ, И ВСЁ ПЕРЕДАТЬ ЛЮДЯМ И ЗЕМЛЕ
Аватара пользователя
РАМОНА-ДАЭРА
Администратор
 
Сообщения: 4798
Зарегистрирован: 24 ноя 2013, 20:28

Re: ГУРДЖИЕВ ГЕОРГИЙ ИВАНОВИЧ

Сообщение РАМОНА-ДАЭРА » 30 дек 2017, 16:34

Мистическое путешествие Гурджиева к трону Чингисхана

22 сентября 1901 года «Утро было тёплое, почти летнее, солнце било прямыми лучами в окна кабинета Петра Александровича. Было семь часов. Мы стояли у карты на стене, уже в который раз сверяя маршрут, и Бадмаев говорил мне: - Итак, Арсений Николаевич, вот в эти монастыри вы доставите мои послания. Все они на пути вашего следования. ( «В Монголии и Китае – да, - успел подумать я. – Но в Тибете…» ) Исключение составляют три из них, вы знаете. - Да, Пётр Александрович, знаю. - Вы с письмами отправитесь туда вместе с моими людьми, которые примкнут к вам в Монголии. - Безусловно, Пётр Александрович. Всё будет сделано, как мы с вами договорились.
:
- Что же, - хозяин кабинета выдвинул ящик письменного стола, - вот вам письма. – Толстая пачка конвертов ( на каждом написан адрес ) была перевязана крест – накрест тонким, гибким ремешком. – И два чека: на семьдесят пять тысяч и на пятьдесят тысяч. Вторую сумму вам надлежит получить на обратном пути. – Пётр Александрович улыбнулся. – Помимо дорожных и прочих расходов в пятидесяти тысячах заключён и ваш гонорар. - Спасибо, Пётр Александрович. – Я спрятал оба чека в бумажник и тоже позволил себе улыбнуться. – Я понимаю так: мы возвращаемся с троном Чингисхана. Ну а если экспедиция окончится неудачей? В гонораре мне будет отказано? - Вы его заслуживаете за одно дерзновение. Ведь вы намерены легенду, миф сделать реальностью. Словом, в любом случае гонорар, то есть остаток от конечной суммы, если он будет, - ваш. И оставим эту тему. Главное – возвращайтесь со своими товарищами целыми и невредимыми. Давайте – ка по русскому обычаю присядем на дальнюю дорожку. – Мы сели в кресла. Перед нами на столе был поднос из старой меди, на нём стояла тёмная бутылка без этикетки и две рюмки. Доктор Бадмаев наполнил их. – Настойка их трав, собранных в нашей Агинской степи. Ей – лет двадцать. Что же, Арсений Николаевич, тоже по русскому обычаю: на посошок! Знаете, в чём смысл этого тоста? - Нет, Пётр Александрович. Я ведь… Как сказать? Не совсем русский… Хозяин кабинета поморщился: - В таком случае, я тоже не совсем… Но, дорогой мой! Мы оба с вами россияне. Нам выпала честь родиться в великой и прекрасной стране! – И он остановил себя: - Ладно! На эту тему я могу говорить бесконечно. Как – нибудь в другой раз. Так вот, - он поднял свою рюмку, - на посох – это третья рюмка вина перед дальней дорогой, на прощанье: первая – на праву ногу, вторая на леву, третья рюмка – на посох, на который путник будет опираться в своём пути. Но у нас с вами только одна рюмка, и потому – на посошок! Это – заздравная чарка на путь – дорогу. Да сопутствует вам удача! Мы чокнулись и выпили – тёмно – коричневая настойка была густой, терпкой, во рту остался приятный вкус степных, неведомых мне трав. Наша экспедиция отправилась из Читы 22 сентября 1901 года. Семь человек на низкорослых и крепких монгольских лошадях: я, ответственный за всё ( «командир» - называли меня в отряде ), пятеро моих верных друзей из Александрополя и Карса, Артур Кралайн; с нами шли три верблюда, нагруженные всяким скарбом, их вели два бурята-погоншика, у нас с ними был договор: пересекаем границу Монголии, и они получают окончательный расчёт, а мы для дальнейшего следования нанимаем местных проводников. При мне были необходимые документы, тридцать тысяч золотых русских рублей, две карты: на одной проложен маршрут, по которому нам предстояло следовать к конечному пункту, затерянному в горах Тибета - это карта для доктора Бадмаева, и моя заветная карта, где был указан подлинный маршрут к башне номер пять, ведущей в подземные катакомбы Шамбалы; на бадмаевской карте наш путь по территории Тибета пролегал параллельно с истинным маршрутом. И в связи с этим возникала одна сложная дилемма. Я пока не знал как её решить и говорил себе: «Что-нибудь придумаю на месте». Глаза слепило утреннее солнце. Покидая лагерь доктора Бадмаева ( только-только мы оказались за воротами ), я увидел, что в белесом небе недосягаемо высоко над нами кружит орёл, распластав широкие могучие крылья. И он, плавно описывая свои воздушные фигуры, то отдаляясь в стороны, то зависая в самом зените над нашими головами, сопровождал караван несколько часов. Примета? К худу или к добру?.. Орёл в конце концов исчез, когда впереди возникла волнистая гряда невысоких сопок: одинокий воздушный скиталец, повернул назад, в родные степи, скоро превратился в чёрную точку и растворился в бледно-голубой необъятности. А дальше?.. Нет, я не буду подробно описывать наш поход до Тибета. Скажу одно: с самого начала нам сопутствовала удача, мы продвигались довольно быстро, держа путь на юго-запад, а по пятам за нами следовала осень с первыми заморозками, с холодными звёздными ночами и с поднимающимся по утрам северным ветром. Временами казалось, что где-то совсем рядом зима и вот-вот она нас настигнет. И всё-таки мы двигались быстрее бурятской малоснежной зимы. Мы шли на юг, и путь до китайского города Кетена на границе с Тибетом я надеялся пройти дней за двадцать - двадцать пять в условиях тёплой, даже благодатной осени, характерной для этих мест. Монгольскую границу мы пересекли в районе Кяхты, распрощались с бурятами-проводниками, переправились через бурную и прозрачную Селенгу и по правому берегу реки двинулись в глубь страны, наняв для ухода за верблюдами и лошадьми двух монголов - до тех пор, решил я, пока в отряде не объявятся люди Бадмаева. Они появились у нас в палатке, которую мы с Артуром Кралайном занимали, поздно вечером, возникнув из степной мглы, наполненной неотчётливыми шорохами - то ли ветер, то ли бесплотные духи,- криками хищных ночных птиц и невнятным говором близкой реки на каменистых перекатах. Воины были молчаливы, в свете дорожной керосиновой лампы лица их казались утомлёнными, хмурыми и одинаковыми до какого-то мистического неправдоподобия. После того как они были накормлены и напоены чаем с молоком и солью ( трапеза проходила в полном молчании ), один из них, очевидно старший по чину, сказал: - Отсюда до монастыря Балган-Улд двенадцать вёрст. Это был первый буддийский монастырь на нашем пути, настоятелю которого предстояло вручить письмо Бадмаева. -Да,- сказал я,- завтра. Со мной отправится кто-то из вас? Ответа не последовало: воины, все трое, спали сидя - они были крайне утомлены... Письмо настоятелю монастыря Балган-Улд вручил я. Моим проводником был местный пастух, которого привёл один из воинов. Без проводника я бы никогда не добрался до монастыря: он был расположен каким-то удивительным образом - возникал сразу, казалось, из-под земли, в распадке между сопок и, когда мы были уже совсем рядом, исчезал из виду, стоило только отклониться от еле приметной тропы, по которой пробирались наши лошади. Меня удивило то обстоятельство, что настоятель встретил меня у ворот, приглашения войти за ограду не последовало, мы лишь обменялись молчаливыми поклонами, и я понял, что встреча окончена. Забегая вперёд, хочу сказать, что так происходило во всех монастырях Монголии и Китая, и постепенно я понял, что причиной было не отсутствие восточного гостеприимства, а предварительные встречи наших воинов с верховными иерархами каждого монастыря: люди Бадмаева обязательно оказывались там раньше, чем я, проводили какие-то переговоры и исчезали. Бадмаев не хотел моих более тесных контактов с настоятелями монастырей? Не знаю. Во всяком случае, можно предположить: то, что затевал в Монголии и Китае Пётр Александрович и те люди в русском правительстве, кто разделял его планы, представляло опасную государственную тайну, и мне не дано было проникнуть в неё. Мне было ясно только одно: для настоятелей монастырей было важным, чтобы письма им вручил русский, каковым, очевидно, меня представляли монахам воины. Впрочем, меня мало заботили все эти тонкости. Я был поглощён целью, которая вела меня через пространства Монголии и Китая, через пески пустыни Гоби. И, повторюсь, удача сопутствовала нам. Сейчас я стараюсь понять себя тогдашнего. Прилив могучих сил ( теперь добавлю: окрашенных в тёмные тона ), ярость, нетерпение: скорее достигнуть поставленной цели. И я всего добьюсь, во что бы то ни стало! Мир, через который пролегал наш путь, казался огромным, праздничным, притягательным. Поразила пустыня, в которую я попал впервые. Нет, не мёртвые унылые пески или песчаные смерчи, несущие уничтожение и смерть. Пустыня была полна жизни: заросли саксаула, следы неведомых животных и птиц, змеиные тропы, по ночам - крики шакалов, жужжание жуков, а может быть, ночных стрекоз - они глухо ударялись о брезент палатки, и на короткое время жужжание обрывалось; или вдруг рано утром ты выходишь из палатки в пронзительную сухую свежесть - всё розово, расплывчато, на востоке, на горизонте огромным оранжевым шаром висит солнце, а рядом с палаткой стоит верблюд и с ленивым любопытством смотрит на тебя; нет, это не наши верблюды - наши в загоне. Оказывается, по пустыне бродят верблюды, отпущенные своими хозяевами «попастись», как нам объясняли местные жители, то есть нагулять силы. Они уходят от дома на сотни вёрст, могут одичать, но рано или поздно, если в пустыне их не настигнет смерть, возвращаются к своему хозяину. Резкое движение рукой - и верблюд, вздрогнув всем телом, бесшумно исчезает, растворяется в розовости необъятной песчаной пустыни. Но - скорее, скорее! Подъём! Быстрый завтрак, грузимся. Ворчат невыспавшиеся погонщики верблюдов. И - вперёд! Больше всего меня злило и раздражало то обстоятельство, что мы много времени тратили на доставку писем в монастыри. И я был готов пропустить хотя бы некоторые из них, но опёка людей Бадмаева была бдительной. Да, мы спешили. Уже позади осталась пустыня Гоби. Продав верблюдов, мы погрузили поклажу на пять местных лошадей - крепких, коротконогих, с широкими крупами; мы двигались через солончаки провинции Цинхай, торопя нанятых в городке Юймынь проводников - молчаливых, поджарых китайцев, тоже как две капли воды похожих друг на друга. На далёком горизонте, к которому мы стремились - а он всё отодвигался, ускользал,- однажды в середине дня замаячила гряда гор, казавшаяся дымно-голубой. В лицо нам дул тёплый южный ветер, несущий терпкие незнакомые запахи местных трав, цветов, кустарников, что росли в неглубоких каменистых оврагах. 16 октября 1901 года Караван достиг наконец города Кетен. Мы оказались там под вечер - усталые, вымотанные долгим последним переходом, пропыленные, провонявшие лошадиным потом; лица наши были покрыты загаром, губы потрескались, глаза слезились. Недолгий отдых - и дальше! Мы уже рядом с Тибетом... Скорее, скорее! Цель близка… Наш многодневный путь до границы с Тибетом проходил через почти полное безлюдье: пустыня, солончаки, горы, редкие убогие селенья, ещё более редкие встречи с пастухами, которые перегоняли отары овец или стада быков,- они всегда возникали внезапно, окутанные облаками летучей пыли, как видения, миражи, и так же внезапно исчезали. И тем разительнее был вечерний Кетен. Как все китайские города, он был густо, плотно населён, и мы попали уже в сгущавшихся сумерках в многолюдную разноголосую пестроту и суету вечерней торговли на узких улицах: в переплетении разноцветных фонариков, на открытых развалах, в тесных лавках с распахнутыми окнами и дверями продавали всё и вся - ткани, украшения, изделия из золота, серебра, бронзы, бутафорских драконов и змей любых размеров и самой причудливой раскраски, посуду из глины, деревянные резные маски, чучела животных, бусы и ожерелья, соломенные шляпы... И было впечатление, что весь город ужинает прямо на улицах: всюду на тротуарах жаровни; нас зазывали, тащили к низким столикам или циновкам: «Попробуйте! Дёшево!» Гвалт, суета, движение, пестрота лиц и одежд... Признаюсь: после молчаливых пейзажей песчаной пустыни, однообразных, убаюкивающих солончаков со скудной растительностью, молчания горных пространств, через которые по тропе, известной только проводникам, двигается караван и кажется, что не будет конца пути,- ты с нарастающим нетерпением ждёшь многолюдства, городского шума, улыбок людей, пусть тебе совершенно незнакомых. И вот - наконец-то! Мы остановились в «европейском» отеле «Лондон»: номера просторны, чисты, с ванными комнатами, где вода подогревалась газовыми горелками; в ресторане - английская кухня ( при наличии, естественно, огромного количества китайских блюд ). На следующий день в местном отделении Пекинского кредитного банка без всяких осложнений я получил по чеку на предъявителя, подписанному Бадмаевым, сумму, равную семидесяти пяти тысячам русских рублей,- часть китайскими юанями, но в основном английскими фунтами стерлингов: мы с Артуром Кралайном убедились, что «английские интересы», если судить по финансовым операциям в торговле ( и, наверно, не только в торговле ), в Китае ощущаются на каждом шагу: фунты стерлингов всюду были самой популярной и выгодной валютой. Вечером после ужина в нашем вполне респектабельном номере в отеле «Лондон» я посвятил Артура Кралайна в свою самую тяжкую проблему, решать которую теперь надо было немедленно: я рассказал ему, что с пересечением тибетской границы у нас к башне, ведущей в подземный мир Шамбалы, два пути: истинный, на моей карте, и мнимый, для господина Бадмаева. И именно на этом ложном пути расположены буддийские монастыри, куда надо доставлять послания нашего мецената. Артур задумался. Я обратил внимание на то, как странно изменилось выражение его лица: оно напряглось, черты потеряли привлекательность, нечто тёмное и одновременно сладострастное появилось в нём. Наконец мой новый друг и первый помощник в опасном путешествии сказал: - Выход из положения только один: через Тибет мы должны идти без людей господина Бадмаева. - Но как это сделать? - воскликнул я. - Они должны исчезнуть. - То есть... Ты хочешь сказать... - Предоставь это мне,- спокойно перебил Артур Кралайн и после долгого напряжённого молчания спросил: - Какое-то время мы сможем идти по маршруту, согласованному с Петром Александровичем и, значит, известному его бурятам? - Да, около трёхсот вёрст. Неподалеку от города Падинг есть монастырь Друнг-Ги. А дальше обе дороги расходятся. - Триста вёрст! - Артур Кралайн хищно засмеялся.- Прекрасно! Всё успею. - Что успеешь? - Холодок скользнул у меня по спине. - Это моя забота... чтобы они исчезли. И - всё. Пока тема закрыта. Из Кетена рано утром 20 октября 1901 года мы отправились в путь и, как сказали наши новые проводники ( их было двое ), в середине дня пересекли границу китайской провинции Цинхай и Тибета, то есть быструю горную речку; лошади перешли её вброд по скользкой крупной гальке, на которой лошадиные копыта разъезжались». Давайте немного прервёмся от увлекательного чтения дневниковых записей господина Гурджиева и переключимся совсем ненадолго на господина Бадмаева. Вот какую историю описывает Игорь Александрович Минутко в своей книге «Георгий Гурджиев. Русский лама» после того, как экспедиция во главе с Гурджиевым отправилась в путь в Тибет, в легендарную и загадочную Шамбалу к трону Чингисхана. 23 октября 1901 года «Пётр Александрович Бадмаев проснулся непривычно рано: за окнами только-только светало, комнату наполняли дымчатые сумерки. Он проснулся как от толчка, а ещё точнее - от лёгкого прикосновения. Открыв глаза, Пётр Александрович несколько мгновений неподвижно лежал на спине, глядел в потолок и осознавал, чувствовал, что в комнате он не один. И доктор уже знал, кто посетил его: в комнате витал нежный запах сирени. Несколько лет назад, путешествуя по буддийским монастырям Монголии и Южного Китая в поисках рукописных подлинников книги «Чжуд-ши», тибетский целитель попал в скальный монастырь, укрывшийся в лабиринте естественных пещер горной гряды недалеко от южного края Великой Китайской стены. Смотрителем библиотеки этого монастыря оказался высокий худощавый старик, поразивший Бадмаева своей статностью, лёгкостью бесшумной походки ( казалось, он едва касается ступнями пола ), молодым блеском тёмных глаз под белыми бровями, хотя лицо его было покрыто бороздами глубоких морщин. Поздоровавшись с неожиданным гостем, которого привёл в книгохранилище мальчик-послушник, старец спросил: - С чем ты пришёл к нам, чужестранец? И могу ли я помочь тебе? Пётр Александрович изложил суть своих поисков и стремлений. Он был внимательно выслушан, и ни разу смотритель библиотеки не перебил его. - Я понял тебя, Жамсаран,- сказал старец, когда исповедь Бадмаева закончилась. Целитель вздрогнул, услышав своё настоящее, родовое имя, от которого уже начал отвыкать.- И я ждал: мне было известно, что рано или поздно ты придёшь к нам. Сразу вынужден огорчить тебя: в нашей библиотеке нет полных подлинных списков «Чжуд-ши». Сначала я приглашаю тебя разделить со мной трапезу, и мы побеседуем. А потом...- Он поднялся с циновки, на которой сидел.- Пойдём, Жамсаран. Они оказались в маленьком саду, который со всех сторон замкнули отвесные скалы. Шелест листвы, говор родника среди больших камней. И крепкий аромат сирени - густые кусты её росли всюду, одни доцветали, на других гроздья, белые, лиловые, розовые, нежно-голубые, только распускались. Под раскидистой смоковницей был накрыт стол, возле которого можно было сидеть только на циновках: чай, пресные лепёшки из ячменной муки, орехи, сушёные фрукты. Их неторопливая беседа продолжалась несколько часов, пролетевших для Бадмаева незаметно. Прощаясь, смотритель библиотеки - его звали Ин Джей - сказал: - В Монголии, на юге страны, ближе к нашей границе, в горах находится монастырь Баян-Нданг. У него есть особенность: он невидимый. - То есть как невидимый? - вырвалось у Бадмаева. - Он расположен на склоне горного хребта и так неотделим от ландшафта, настолько сливается с ландшафтом, что и в ста шагах его не увидеть. В книгохранилище Баян-Нданга есть то, что ты ищешь. Вот тебе записка от меня к тамошнему смотрителю, он мой давний друг, мы вместе постигали Высшую Мудрость в Тибете у далай-ламы. Найдёшь монастырь - будут у тебя все списки «Чжуд-ши». - Я найду его! - страстно воскликнул Бадмаев. И добавил тихо, смутившись: - Я слишком долго искал... - Я знаю, Жамсаран, ты найдёшь,- сказал Ин Джей. Старец положил свою руку ему на плечо.- Продвигать тибетскую медицину в жизнь других народов - святое дело, и мы,- он выделил слово «мы»,- будем помогать тебе. - Учитель, я не нахожу слов для благодарности... Ин Джей остановил его спокойным, но властным жестом руки: - Твоя благодарность, сын мой, в одном - в деле, которому ты призван служить. И хочу предостеречь тебя: ты слишком увлечён русскими интересами... - Но Россия,- перебил доктор Бадмаев, - моя родина. И... и я принял их веру, я православный. - В этом нет греха,- сказал смотритель библиотеки пещерного монастыря.- Я, Жамсаран, о другом. Когда я говорю - русские интересы, то подразумеваю интересы материальные: финансы, торговлю. Конечно, без этого нет бытия человека и государства. Сие - служение телу, но не духу. Не дай, сын мой, возобладать в себе этой силе, не подчинись ей полностью. И здесь - великий соблазн. Помни: мы,- опять он выделил это «мы»,- всегда готовы прийти к тебе на помощь: поддержать, укрепить, подсказать... - Но каким образом? - спросил Бадмаев. - Когда тебе нужна будет наша помощь, совет, ты позови меня. Позови всем сердцем. И я откликнусь. Дорогу к монастырю Баян-Нданг Бадмаев в конце концов, хотя и с великим трудом, нашёл и вернулся в Россию с полным первоначальным текстом методик тибетской медицины «Чжуд-ши». Непреодолимая трудность возникла во время перевода третьей главы этого фундаментального древнего манускрипта: Пётр Александрович понял, что знаки, которые, казалось, он правильно истолковал, лишены смысла, в них явно было нечто зашифровано, и необходимо найти ключ к расшифровке, но все усилия оказывались напрасными. Он бился над третьей главой уже несколько месяцев - и никаких результатов. И вот однажды ночью в своём кабинете на втором этаже дома на Поклонной горе Бадмаев, сидя у письменного стола, заваленного листами с переводом «Чжуд-ши», лишённым смысла, с отчаянием и страстной верой прошептал: - Учитель Ин Джей, помогите!.. Была зима, стоял январь; за тёмным окном, скованный морозом, засыпанный снегом, тяжким сном спал Петербург. Полная, глубокая тишина была в доме. Свет настольной лампы ярким кружком падал на листы разбросанной бумаги. Некое еле ощутимое движение возникло под потолком, легчайший ветерок прошелестел там, и вдруг нежно и тонко запахло майской сиренью. В дальнем тёмном углу кабинета возникло клубящееся голубое облако, начало уплотняться, в нём обозначилась человеческая фигура, и наконец из него, как бабочка из кокона, вышел смотритель библиотеки пещерного монастыря Ин Джей. Да, это был он, но только прозрачный, бестелесный; его фигура просвечивала. Учитель легко, не касаясь пола, направился к письменному столу, за которым, близкий к обмороку, сидел Бадмаев. - Это... это вы? - прошептал Пётр Александрович, все ещё не веря своим глазам. - Да, это я,- прозвучал знакомый голос, спокойный и дружественный. - Вы здесь?.. - Я, Жамсаран, и здесь и там. Ин Джей легко опустился в кресло рядом с письменным столом. - Ты позвал меня. Тебе нужна моя помощь? - Да, Учитель... - Я слушаю тебя, Жамсаран. Ключ к расшифровке третьей главы «Чжуд-ши» был вручен Петру Александровичу через несколько минут беседы. Эта ночная встреча заняла меньше трёх минут. Когда Бадмаев, уже с помощью полученного ключа, перевёл несколько первых вертикальных строк древнего текста и ему открылся их подлинный смысл, он поднял глаза, чтобы горячо поблагодарить Учителя,- в кресле никого не было, а в тёмном углу истаивало голубоватое облачко, как бы втягиваясь в стену. И медленно исчезал в кабинете аромат сирени. И вот опять этот запах. «Но ведь я не звал Учителя»,- подумал Пётр Александрович, всё ещё лёжа на спине, глядя в потолок; сердце его учащённо забилось, испарина покрыла лицо. -Да, я здесь, Жамсаран,- прозвучал голос Ин Джея. Бадмаев быстро повернулся на голос: Учитель стоял у окна, точнее, его астральное прозрачное тело парило над полом, потому что ноги не касались его; однако черты лица были чётки, рельефны, и живым огнём светились глаза. - Не удивляйся, Жамсаран. Действительно, ты не звал меня. И тебе, как ты считаешь, не нужна моя помощь. К сожалению... Пётр Александрович, накинув халат, подошёл к письменному столу и сел в своё кресло, испытывая всё нараставшую тревогу; тело его начал бить мелкий озноб. - Успокойся, успокойся, мой друг.- Голос Учителя, казалось, падал с потолка или возникал из стен, а глаза Ин Джея неотрывно смотрели на Бадмаева, гипнотизируя, замедляя удары всполошенного сердца. - Мы вынуждены вмешаться в твои действия, Жамсаран, вернее... посоветовать. Без твой воли и участия мы ничего не можем предпринять. Ты отправил экспедицию за троном Чингисхана. Как у вас говорят, профинансировал её. - Это действительно так. И что же? - С тобой случилось то, о чём я тебя предупреждал в нашу первую встречу: ты... прости, я вынужден это сказать. Ты погряз в своих мирских финансовых, политических и прочих делах, во всём том, что ты называешь русскими проблемами. Ты всё дальше отходишь от служения духу... - Но при чём... - Подожди, не перебивай, Жамсаран. Не горячись. Захваченный только своими материальными и политическими интересами, ты не смог понять, кто эти люди, отправившиеся в Тибет за троном Чингисхана. И прежде всего - кто такой глава экспедиции - Арсений Николаевич Болотов. Ты спешишь, ты очень спештшь, мой друг… Ты стал нетерпеливым, Жамсаран. Ты считаешь себя во всём главным. И правым - тоже во всём… - Но только не с вами, Учитель! – не смог удержаться Бадмаев. - Так слушай... Настоящее имя Болотова - Георгий Гурджиев... ...Ин Джей говорил долго. Выслушав Учителя, Бадмаев воскликнул в смятении: - Что же делать? - Мы знаем, что делать, но мы не можем действовать самостоятельно. Необходимо участие твоей воли, твоего желания остановить их! - Но только так, чтобы никто не погиб! - От нас никому не будет послана смерть. Мы не имеем на это права. И ещё одно обстоятельство тебе необходимо учитывать в предстоящем: в том, что произойдёт или может произойти, нам будут противостоять могущественные силы. Для этой чёрной силы ты тоже станешь врагом. Ты согласен вместе с нами вступить с ней в единоборство? -Да! - Но знай: далеко не всегда мы оказываемся победителями в этих битвах. - Я с вами, Учитель». Не правда ли мистическая история, мой дорогой читатель? Аж дух захватывает от такого повествования. Но вернёмся с вами опять к дневнику Георгия Ивановича Гурджиева. Становится всё интересней и интересней. Итак, слово Гурджиеву Г.И.: «Для событий, о которых сейчас пойдёт речь, необходимы какие-то особые слова, новый язык, образы, стиль изложения. Всё, что произошло после того, как мы пересекли границу с Тибетом. Потому что всё случившееся - за пределами привычного «здравого смысла», логики, реальности повседневной жизни. И уж наверняка я не могу передать того, что в те несколько дней происходило со мной, в моём сознании, в моих чувствах. Как ничтожно, жалко моё неумелое перо! Но нет у меня другого средства поведать об ЭТОМ... Прежде всего, ускорилось время, или, точнее, наше время, в котором от безымянной речки, символизировавшей китайско-тибетскую границу, караван, ведомый мною, двигался к монастырю Друнг-Ги: за полтора суток мы проделали около трёхсот вёрст и 22 октября 1901 года благополучно достигли цели. Мною, по уже установившемуся правилу, настоятелю монастыря был вручён конверт с письмом от Бадмаева - у монастырских ворот; вежливые молчаливые поклоны, вся процедура занимает несколько минут, и я в сопровождении двоих своих друзей из Александрополя возвращаюсь в наш лагерь; он разбит прямо на дороге в горном ущелье, возле водопада с чистейшей, хрустально-звонкой водой. До него от монастыря Друнг-Ги около десяти вёрст. Дело было в середине дня. На полпути к лагерю сзади нас возникли три всадника, это были наши буряты, люди Бадмаева. Не оставалось никаких сомнений: они контролируют каждую мою поездку с письмом настоятелю очередного монастыря на нашем пути. Изменилось только одно - раньше, на территории Китая, это делалось тайком, теперь - открыто, причём демонстративно открыто. Мы, можно сказать, вместе вернулись в лагерь. Был душный, безветренный пасмурный день. По карте от места нашего бивуака до города Падинг было вёрст сорок. А дальше - дороги расходятся и... Что же «и»?.. У меня не было выбора. Ещё ничего не произошло, но в нашем лагере нарастало непонятное молчаливое напряжение, все были, казалось, беспричинно нервны, раздражительны, китайцы-проводники отказались вместе с нами обедать, что было удивительно, и готовили себе чай в отдалении, за каменной глыбой, напоминавшей своими контурами поднявшегося на задние лапы медведя. Артур Кралайн задержался в палатке бурятов, и было слышно, как там, за плотным брезентом, они о чём-то говорят довольно оживлённо. К скатерти, расстеленной на свежей траве ( наверно, возле водопада она круглый год была такой свежей, изумрудной, росла и росла все время... Господи, о чём я пишу? Время оттягиваю, что ли?.. ), к этой чёртовой скатерти, на которой всё было приготовлено для обеда, они пришли вместе: трое людей Бадмаева и Артур Кралайн. Круглые лица бурят были возбуждены, лоснились удовольствием, с них спало всегдашнее напряжение, к которому я уже привык,- оно было как бы навсегда приросшей к ним маской. Все расселись вокруг скатерти, в молчании приступили к еде. Пережёвывая кусок вареной баранины, Артур Кралайн буднично сказал: - Наши друзья,- он взглянул на троих бурят, которые быстро, спеша, с удовольствием поглощали мясо ( к хлебу они никогда не притрагивались ),- представляешь? - он теперь смотрел на меня, и взгляд его был сухим, прямым, холодно-жестоким,- тут, совсем рядом, видели стадо горных козлов. - Верстах в пяти,- сказал один из людей Бадмаева,- вверх по ручью. - Решили пойти поохотиться,- мой новый немецкий друг уже поднялся, намереваясь идти к нашей палатке. - Когда...- Я внезапно охрип.- Когда вы идёте? - Прямо сейчас! Все трое наших охранников ( ведь так их назвал Пётр Александрович ) дружно закивали: «Да, да, сейчас». И, оседлав коней, они отправились на охоту, взяв с собой ружья и патронташи. Уже сидя в седле, Артур Кралайн, перекинув через плечо охотничью двустволку, сказал громко, чтобы все слышали: - К ужину вернёмся. Они уехали. К шуму водопада на некоторое время прибавился звук шуршащих мелких камней под лошадиными копытами. Я ушёл в нашу палатку, лёг на войлочную подстилку, укрылся куском овчины, служившей одеялом. Было темно, даже душно, но меня бил озноб. «Что он задумал? - пытался понять я.- Как он собирается всё это сделать?..» Я, прислушиваясь к тишине, которая сливалась с рокотом водопада,- и монотонный рокот тоже был тишиной,- явственно ощущал, как над нашим лагерем сгущается нечто - тяжёлое, тёмное - и давит, давит и людей, и животных. Все ждут чего-то страшного. Испуганно заржала лошадь. Вздрогнув, я поднялся и вышел из палатки. Стреноженные лошади мирно паслись рядом, пощипывая яркую сочную траву. Серое небо сгущалось, опускалось всё ниже, в клубящейся мгле исчезли вершины горной гряды, под которой мы разбили свой лагерь. Возле костра у камня, похожего на медведя, скрестив ноги, сидели два китайца-проводника, пили чай из пиал, тихо разговаривали. Они ни разу не взглянули на меня, хотя я неоднократно проходил мимо них. «Они всё знают...» - с ужасом подумал я. Я не находил себе места. Прошёл час, второй. Начало смеркаться. Хотя бы поговорить с кем-нибудь, отвлечься... Мои товарищи сидели в своих палатках, не выходили наружу, и не было слышно их голосов. Чего они затаились? Тоже догадываются? Ждут? Или заснули?.. И как бы в ответ на мои хаотичные, сумбурные мысли где-то недалеко один за другим, с полусекундным интервалом, прогремели два выстрела, и многоголосое эхо покатилось над горами. Сердце моё замерло и тут же бешено заколотилось, я мгновенно облился потом - нижняя рубаха стала мокрой, по щекам пот стекал струями. «Может быть, они действительно охотятся?» - ухватился я за спасительную мысль. И в этот момент прозвучал третий выстрел, бесстрастно повторенный эхом. «Нет, не охотятся... Это - он...» Странно! Никто не вышел из палаток. Китайцы продолжали у костра пить чай, сидя всё в тех же вечных восточных позах. Только одна лошадь подошла к ручью у водопада и начала шумно пить воду. Я зачем-то отправился за ней, в ручье ополоснул лицо - вода была холодной, ледяной. Я сел на мокрый камень возле ручья. Смертная тоска сжимала сердце. Стремительно смеркалось. Артура Кралайна я увидел уже рядом с собой и вздрогнул от неожиданности: он возник из обступивших меня пепельных сумерек, спрыгнув с лошади,- её шагов я не расслышал из-за шума водопада. И тут же появились три лошади с пустыми седлами, остановились в некотором отдалении от нас, тихо пофыркивая. Артур потянулся с хрустом, сказал, нагнувшись к моему уху: - Всё. - Что - всё?..- спросил я. Мой немецкий друг усмехнулся, и ухмылка его означала: «Ты идиот, что ли?» - Но как?.. Как тебе это удалось? Ты один, их трое. - Перед обедом я угостил их водкой. В стаканах был яд - бесцветный и безвкусный порошок. Мизер, крохотная щепотка. Действует через полтора часа после того, как попадает в организм человека. Притом действует гуманно: наступает сон, плавно переходящий в «вечный покой». - А... выстрелы? - На всякий случай. По крепко спящим целям в самое сердце. А вдруг проснутся? Трупы я сбросил в ущелье. Оно, кажется, достаточно глубокое. Теперь я был потрясён не тем, что произошло, а тем, как об этом рассказывал Артур Кралайн,- буднично, со скукой: сделана тяжёлая работа, и с плеч долой. «Да как это возможно? - в смятении думал я.- И - кто он? Что за человек?..» Но тут другая, страшная мысль сверкнула во мне: - Что же мы скажем? - в смятении спросил я. - Кому? - спокойно, со скукой в голосе откликнулся Артур Кралайн. - Как - кому? Всем, включая проводников. Ведь они обязательно спросят. - Никто ничего не спросит,- жёстко сказал мой новый немецкий друг. Всё это произошло вечером 22 октября 1901 года. Да, Артур Кралайн оказался прав: утром следующего дня никто ничего не спросил, все были молчаливы, хмуры, поспешно собирались в путь, будто достигнуть города Падинг было единственной заветной целью для всех и там что-то произойдёт, важное для каждого из нас. Уже весь дорожный скарб был погружен на лошадей. И тут случилось неожиданное: ко мне подъехали два китайца-проводника, и один из них, старший по возрасту, сказал ( я уже вполне сносно говорил, и понимал по-китайски ): - Дальше, господин, мы отказываемся следовать с вами. - Почему? - спросил я, всё, естественно, понимая. - Расплатись с нами за часть пройденного пути, и мы уйдём обратно домой. У меня с ними был договор: они ведут экспедицию примерно треть маршрута, то есть по землям, известным им. Прошли же мы значительно меньше. Что делать? Где сейчас, в совершенно пустынной местности, искать проводников? Я молчал, чувствуя, что мысли мои путаются... Молчали и китайцы - ждали. К нам подъехал Артур Кралайн. - В чём дело? Что им надо? - Его вопросы прозвучали властно, грубо. - Они требуют расчёта. Не хотят следовать с нами дальше. - Вот как!.. Артур выпрыгнул из седла, жестом приказал китайцам спешиться. Те беспрекословно, как-то суетливо повиновались, и мой первый помощник начал избивать нагайкой безмолвных проводников, повергнутых с первого удара в непонятный шок: они только закрывали руками лица, и один из них, получив удар по щеке, упал на землю; кровь заливала его лицо. Артур же вошёл в азарт, вспотевшее лицо его, красивое, утончённое, свела сладострастная судорога - он хлестал и хлестал обезумевших от страха и боли несчастных китайцев, которые сносили побои молча, и в этом было нечто ужасное... Отвратительную сцену избиения наблюдали все члены нашей экспедиции, тоже в полном молчании, и никто не заступился за наших проводников. Никто, в том числе и я... Теперь я могу признаться в этом: мы - все! - боялись Артура Кралайна. Он стал главным в нашем отряде, заложив в фундамент своей диктаторской власти над нами страх и насилие. Наконец он нанёс последний удар – устал или почувствовал, что дело сделано. И, утерев рукавом пот с лица, тяжело дыша, сказал: - Переведи им: если эти грязные скоты не будут делать свою работу, я пристрелю их, как бешеных собак. Эту фразу я покорно перевёл слово в слово. - Да, да...- прошептал старший проводник ( его одежда была разодрана в клочья ).- Мы идём... Через полчаса наш отряд двинулся в путь. И опять ехали быстро, стремительно, иногда, если дорога позволяла, рысью. Куда мы спешили? И хотя за день с лихвой можно было покрыть расстояние в сорок вёрст, мы 23 октября 1901 года так и не попали в Падинг. Во втором часу - ещё не была сделана остановка на обед - вдруг внезапно начало темнеть, как будто в середине дня кромешная ночь падала с неба. И все мы подняли головы вверх. Действительно, в небесах творилось нечто несусветное: неслись навстречу друг другу, сталкивались тяжёлые чёрные тучи, небо густело, наливалось свинцом, опускалось всё ниже и ниже. И некая противоестественность заключалась в том, что в небе всё было в движении, клокотало, черно дымилось; там, вверху, бушевали вихри, ураганный ветер закручивал в спирали огромные массы тяжёлых туч и сталкивал их друг с другом, - а внизу, на земле, была полная, гнетущая тишина. Штиль. Наш путь пролегал по каменистому руслу высохшей реки. На левом её берегу сразу начиналась крутая скальная горная гряда, совершенно голая, без всякой растительности, поднимавшаяся огромными тёмными уступами, почти отвесно; вдоль правого берега шла дорога, еле заметная, иногда исчезавшая вовсе, и её могли определить только проводники; за ней медленно, полого поднималась холмистая солончаковая земля, пустынная и суровая, местами поросшая островками седого ковыля. Безусловно, наша прекрасная голубая и зелёная планета – творение Господа Бога, в которое Он вложил Свою любовь. Но есть во Вселенной некие тёмные силы, которые мешали Ему. Или пытались мешать. А может быть, иногда Он уставал в своей тяжёлой работе и отлучался куда – то, чтобы отдохнуть. И вот тогда Другие спешили испортить Божественный Замысел и прикладывали свои волосатые руки к ещё не сотворённой до конца Земле. И тогда на ней появлялись такие местности, как та, в которой наша экспедиция оказалась 23 октября. Между тем небо уже было однородно - чёрное, тяжёлое, низкое. На землю опустились сумерки. Не ночь, но густые сумерки. А ведь было только два часа дня! Внезапный, ураганный порыв ветра прокатился по местности, где мы находились. И тут же над горной грядой слева вспыхнула ослепительная молния... Это вывело нас всех из оцепенения. И здесь необходимо подчеркнуть: с того мгновения, как начало стремительно темнеть, а небо превратилось в низкое чёрное покрывало, и до порыва ветра и первой молнии прошло лишь две-три минуты. Теперь, после молнии, все ждали оглушительного раската грома. Но его не последовало. И это обстоятельство я запомнил на всю жизнь: вопреки всем известным физическим законам на нашей Земле, после той слепящей могучей молнии грома не было. Нам дали время... - Сейчас грянет потоп,- тихо сказал кто-то. И эти слова окончательно вывели меня из оцепенения. - Разбиваем лагерь! -закричал я.- Лошадей стреножить и - в загон из жердей и канатов! Палатки крепить по принципу «ураган» ( у нас были походные палатки для английской колониальной армии с точными пространными инструкциями, записанными в книжице с непромокаемыми страницами ). Мы почти успели: ливень, который рухнул на землю не струями, а в буквальном смысле слова стеной, застал нас, когда мы заканчивали ставить последнюю палатку. И первых нескольких мгновений под этим потоком было достаточно, чтобы промокнуть до нитки. Но у нас было во что переодеться, и скоро все расселись в своих палатках. Буйство стихии продолжалось весь день, вечер и первую половину ночи: грохот водной лавины по туго натянутому брезенту над головой, завывание ветра, который то устраивал свою свистопляску вокруг наших палаток, то уносился в горы, и казалось, что он там переворачивает огромные камни; беспрерывные раскаты грома, тоже то близкие, многократно повторяемые эхом, то дальние, глухие, похожие на рычание огромного ленивого зверя; даже через брезентовые стены были видны молнии - палатка вдруг озарялась тёмно-коричневым светом. Мы с Артуром Кралайном после торопливой, без всякого аппетита, трапезы лежали при свете походной лампы на своих подстилках и молчали. Только один раз мой загадочный и страшный спутник сказал: - Здорово я их донял! - В его голосе были торжество и злорадство. Зловещий смысл заключался в его словах, и я боялся признаться себе, что знаю ЭТОТ смысл. Продолжение следует…
Источник: http://darkbook.ru/misticheskiye-tayny-gurdzhiyeva-7-1
В ОБЩЕНИИ С ЛЮДЬМИ, МЫ ПОЗНАЁМ СЕБЯ, В ОБЩЕНИИ С СОБОЙ, МЫ ПОЗНАЁМ БОГА. ХОЧУ ВСПОМНИТЬ....ВСЁ ТО,ЧТО ЗНАЛА....ДО ЭТОЙ ЖИЗНИ, УЗНАТЬ НОВОЕ, И ВСЁ ПЕРЕДАТЬ ЛЮДЯМ И ЗЕМЛЕ
Аватара пользователя
РАМОНА-ДАЭРА
Администратор
 
Сообщения: 4798
Зарегистрирован: 24 ноя 2013, 20:28

След.

Вернуться в ГАЙЯ. ВОЛХВЫ. ДРУИДЫ. СИЛЫ СВЕТА.

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

cron